Степь отпоёт (сборник) - Виктор Хлебников

155. Трубите, кричите, несите!

Вы, поставившие ваше брюхо на пару толстых свай,Вышедшие, шатаясь, из столовой советской,Знаете ли, что целый великий край,Может быть, станет мертвецкой?Я знаю, кожа ушей ваших, точно у буйволов мощных, туга,И ее можно лишь палкой растрогать.Но неужели от «Голодной недели» вы ударитесь рысаками в бега,Когда над целой странойПовис смерти коготь?Это будут трупы, трупы и трупикиСмотреть на звездное небо,А вы пойдете и купитеНа вечер – кусище белого хлеба.Вы думаете, что голод – докучливая мухаИ ее можно легко отогнать,Но знайте – на Волге засуха:Единственный повод, чтобы не взять, а – дать.Несите большие караваиНа сборы «Голодной недели».Ломоть еды отдавая,Спасайте тех, кто поседели!Волга всегда была вашей кормилицей,Теперь она в полугробу.Что бедствие грозно и может усилиться –Кричите, кричите, к устам взяв трубу!

Октябрь 1921

156. Обед

Со смехом стаканы – глаза!Бьется игра мировая!Жизни и смерти жмурки и прятки.Смерть за косынкой!Как небо, эту шею бычьюСекач, как месяц, озарял.ЧеловекСидит рыбаком у моря смертей,И кудри его, как подсолнух,Отразились в серебряных волнах.Выудил жизнь на полчаса.Мощным берегом ВолгиЛомоть лежит каравая –Укором, утесом, чтобы на немСтарый Разин стоял,Подымаясь как вал.И в берег людейБилась волна мировая.Мяса образаНад остовом рта:Храмом голоднымБыли буханки серого хлеба.ТучейСмерти усталой волною хлесталиО берег людей.Плескали и бились русалкойВ камни людей.В тулупе набатаДень пробежал.В столицы,Где пуль гульба, гуль вольба,Воль пальба,Шагнуть тенью Разина.

<Октябрь 1921>

157. «Волга! Волга!»

Волга! Волга!Ты ли глаза-трупыВозводишь на меня?Ты ли стреляешь глазамиСёл охотников за детьми,Исчезающими вечером?Ты ли возвела мертвые белкиСёл самоедов, обреченных уснуть,В ресницах метелей,Мертвые бельма своих городов,Затерянные в снегу?Ты ли шамкаешь лязгомЗаколоченных деревень?Жителей нет – ушли,Речи ведя о свободе.Мертвые очи слепцаТы подымаешь?Как! Волга, матерью,Бывало, дикой волчицейЩетинившая шерсть,Когда смерть приближаласьК постелям детей –Теперь сама пожирает трусливо детей,Их бросает дровами в печь времени?Кто проколол тебе очи?Скажи, это ложь!Скажи, это ложь!За пятачок построчной платы!Волга, снова будь Волгой!Бойко, как можешь,Взгляни в очи миру!Граждане города голода.Граждане голода города.Москва, остров сытых вековВ волнах голода, в море голода,Помощи чарус взвивай.Дружнее, удары гребцов!

<Октябрь – ноябрь 1921>

158. «В тот год, когда девушки…»

В тот год, когда девушкиВпервые прозвали меня старикомИ говорили мне: «Дедушка», – вслух презираяОскорбленного за тело, отнюдь не стыдливоПоданное, но не съеденное блюдо,Руками длинных ночей,В лечилицах здоровья, –В это<м> я ручье НарзанаОблил тело свое,Возмужал и окрепИ собрал себя воедино.Жилы появились на рук<ах>,Стала шире грудь,Борода шелковистаяШею закрывала.

7 ноября 1921

159. «Сегодня Машук, как борзая…»

Сегодня Машук, как борзая,Весь белый, лишь в огненных пятнах берез.И птица, на нем замерзая,За летом летит в Пятигорск.

Летит через огненный поезд,Забыв про безмолвие гор,Где осень, сгибая свой пояс,Колосья собрала в подол.

И что же? Обратно летит без ума,Хоть крылья у бедной озябли.Их души жестоки, как грабли,На сердце же вечно зима.

Их жизнь жестока, как выстрел.Счет денег их мысли убыстрил.Чтоб слушать напев торгашей,Приделана пара ушей.

9 ноября 1921, начало 1922

160. «Перед закатом в Кисловодск…»

К. А. Виноградовой

Перед закатом в КисловодскЯ помню лик, суровый и угрюмый,Запрятан в воротник:То Лобачевский – ты,Суровый Числоводск.Для нас священно это имя.«Мир с непоперечными кривыми»Во дни «давно» и веселСел в первые ряды креселДумы моей,Чей занавес уж поднят.И я желал сегодня,А может, и вчера,В знаменах Невского,Под кровлею орлиного пера,Увидеть имя Лобачевского.Он будет с свободой на «ты»!И вот к колодцу доброты,О, внучки Лобачевского,Вы с ведрами идете,Меня встречаяА я, одет умом в простое,Лакаю собачонкойВ серебряном бочонкеВино золотое.

10 ноября 1921

161. «Русь зеленая в месяце Ай!..»

Русь зеленая в месяце Ай!Эй, горю-горю, пень!Хочу девку – исповедь пня.Он зеленый вблизи мухоморов.Хоти девок – толкала весна.Девы жмурятся робко,Запрятав белой косынкой глаза.Айные радости делая,Как ветер проносятсяЖених и невеста, вся белая.Лови и хватай!Лови и зови огонь горихвостки.Туши поцелуем глаза голубые,Шарапай!И, простодушный, медвежьею лапойЛапай и цапайДевичью тень.Ты гори, пень!Эй, гори, пень!Не зевай!В месяце АйХохота пайДан тебе, мяса бревну.Ну?К девам и жёнкамКатись медвежонкомИли на панской свирелиСвисти и играй. Ну!Ты собираешь в лукошко грибыВ месяц Ау.Он голодай, падает май.Ветер сосною люлюкает,Кто-то поет и аукает,Веткой стоокою стукает.И ляпуна не пойматьБесу с разбойничьей рожей.Сосновая матьКушает синих стрекоз.Кинь ляпуна, он негожий.Ты, по-разбойничьи вскинувши косы,Ведьмой сигаешь через костер,Крикнув: «Струбай!»Всюду тепло. Ночь голуба.Девушек толпы темны и босы,Темное тело, серые косы.Веет любовью. В лес по грибы.Здесь сыроежка и рыжий рыжикС малиновой кровью,Желтый груздь, мохнатый и круглый,И ты, печери́ца,Как снег скромно-белая.И белый, крепыш с толстой головкой.Ты гнешь пояса,Когда сенозарник,В темный грозник.Он – месяц страдник,Алой змеею возникИз черной дороги Батыя.Колос целуетРуки святыеПолночи богу.В серпня неделю машешь серпом,Гонишь густые колосья,Тучные гривы коней золотых,По́том одетая, пьешьИз кувшинов холодную воду.И в осенины смотришь на небо,На ясное бабие лето,На блеск паутины.А вечером жужжит веретено.Девы с воплем притворнымХоронят бога мух,Запекши с малиной в пирог.В месяц реун слушаешь сов,Урожая знахарок.Смотришь на зарево.После зазимье, свадебник месяц,В медвежьем тулупе едет невеста,Свадьбы справляешь,Глухарями украсивТройки дугу.Голые рощи. Сосна одинокоТемнеет. Ворон на ней.После пойдут уже братчины.Брага и хмель на столе.Бороды политы серыми каплями,Черны меды на столе.За ними зимник –Умник в тулупе.

Осень 1921

162. «Завод: ухвата челюсти, громадные, тяжелые…»

Завод: ухвата челюсти, громадные, тяжелые,Проносят медь, железо, олово;Огня – ночного властелина – вой;Клещи до пламени малиновые;В котлах чугунных кипятокСлюною кровавою клокочет;Он дерево нечаянно зажег,Оно шипит и вспыхнуть хочет!Ухват руду хватает мнямиИ мчится, увлекаемый ремнями.И, неуклюжей сельской панны,Громадной тушей великанаРуда уселась с края чана,Чугун глотая из стакана!Где печка с сумраком боролась,Я слышал голос – ржаной, как колос:«Ты не куй меня, мати,К каменной палате!Ты прикуй меня, мати,К девич<ь>ей кровати!»Он пел по-сельскому у горна,Где всё – рубаха даже – черно.Зловещий молот пел набат,Руда снует вперед-назад!Всегда горбата, в черной гриве,Плеснув огнем, чтоб быть красивой.

Осень 1921

163. «Вши тупо молилися мне…»

Вши тупо молилися мне,Каждое утро ползли по одежде,Каждое утро я казнил их –Слушай трески, –Но они появлялись вновь спокойным прибоем.

Мой белый божественный мозгЯ отдал, Россия, тебе:Будь мною, будь Хлебниковым.Сваи вбивал в ум народа и оси,Сделал я свайную хату«Мы – будетляне».Все это делал, как нищий,Как вор, всюду проклятый людьми.

<Осень 1921>

164. «Цыгане звезд…»

Цыгане звездРаскинули свой стан,Где белых башен стадо.Они упали в Дагестан,И принял горный ДагестанЖелезно-белых башен табор,Остроконечные шатры.И духи древнего огняХлопочут хлопотливо,Точно слуги.

<Осень 1921>

165. Москва будущего