Старец Горы - Сергей Шведов

В усадьбе Венцелина фон Рюстова о смерти Готфрида Бульонского уже знали. Шевалье де Сен-Валье не усидел под Хайфой и вернулся в Иерусалим даже раньше Картенеля. Благородный Бернар считал себя человеком свободным, что, в сущности, соответствовало действительности, ибо он так и не принес вассальной клятвы Готфриду Бульонскому, а потому мог действовать по своему усмотрению, махнув рукой на мнение баронов. Картенеля он встретил с распростертыми объятиями и тут же потащил к столу, дабы угостить дорого друга вином, доставленным из Константинополя. Благородный Венцелин хоть и славился по всему Иерусалиму своим гостеприимством, но держался на особицу, ни с кем особенно не сближаясь. В осаде Хайфы он не участвовал, занятый какими-то своими, непонятными Картенелю делами. В окружении Готфрида поговаривали, что богатый саксонец строит флот, дабы заняться морским разбоем, но это могло быть неправдой. Хотя галеры у фон Рюстова были, и он не раз уже покидал Иерусалим, отправляясь морем то в Антиохию, то на остров Крит, который контролировали византийцы. Скорее всего, и вино, которым сейчас угощали Картенеля, рус привез именно оттуда. В этой усадьбе, расположенной неподалеку от цитадели, именуемой башней Давида, частенько останавливались паломники из Византии, которых привечала княгиня Марьица. Но появлялись здесь люди и из земель столь дальних, о коих Годемару до сих пор слышать не доводилось. В основном это были торговцы, доставлявшие на Восток ценимые здесь меха и железо, такого высокого качества, что оружейники Готфрида Бульонского готовы были платить за него любые деньги. Обычно за стол в доме Венцелина фон Рюстова садились только мужчины, но ныне, возможно по случаю смерти Готфрида Бульонского, княгиня Марьица снизошла до общей со всеми трапезы. И хотя правнучка Мономаха не была официально объявлена невестой благородного Готфрида, все-таки смерть человека, который мог стать ее мужем, не оставила красавицу равнодушной. Благородная дама выглядела печальной и неохотно отвечала на заданные ей вопросы. Шевалье де Сен-Валье утверждал, что Марьица влюблена в Венцелина фон Рюстова, и если до сих пор не стала его женой или любовницей, то только потому, что считает своего соплеменника еретиком и даже более того – язычником. Сам Картенель никаких признаков страсти ни в Венцелине, ни в Марьице не замечал, но возможно только потому, что это были очень скрытные люди.

– Я знаком с благородным Болдуином, – произнес Венцелин в ответ на заданный Картенелем вопрос. – Он произвел на меня впечатление человека решительного и на многое способного. Думаю, шевалье де Водемон прав, делая на него ставку.

– Значит, мы можем рассчитывать на твою поддержку, благородный Венцелин? – в лоб спросил Картенель.

– Можете, – кивнул рус. – Патриарх Даимберт не вызывает во мне ни малейшей симпатии после того, как я увидел следы разбоя, учиненного его пизанцами на Крите. Долг пастыря умиротворять сердца, а не распалять их призывами к грабежам и насилиям. Разве не об этом говорил Христос?

– Недостойное поведение одного пастыря не может бросить тень ни на церковь, ни на веру, – сердито отозвалась Марьица.

– А разве церковь осудила бесчинства Даимберта? Или, быть может, от него отвернулись единоверцы?

– Не тебе судить христиан, Венцелин Гаст, – надменно бросила Марьица, поднимаясь с места. – Ты служишь демону войны, питая его жертвенной кровью.

– Мы все ему служим, – примирительно заметил Сен-Валье, – и те, которые верят в Христа, и те, которые верят в Аллаха.

Благородная Марьица бросила на несчастного Бернара такой взгляд, что струхнул даже Годемар, сидевший рядом. Сен-Валье поежился, почесал затылок и произнес со вздохом:

– Мне кажется, что женщина, проповедующая христианское смирение могла бы мягче относиться к окружающим людям.

Трудно сказать, услышала ли Марьица слова Бернара, но в любом случае она даже не обернулась. Возможно, Картенель, плохо знавший латынь, далеко не все правильно понял из этого разговора, но теперь у него уже не осталось сомнений в том, что Венцелин фон Рюстов еретик, далеко не во всем согласный если не с самим Христом, то с его верными последователями. Благородный Годемар отнесся к своему открытию спокойно, ибо в его родном Провансе еретики отнюдь не были редкостью, да и сам Картенель одно время сочувствовал катарам. Впрочем, вопрос веры сейчас занимал его куда меньше, чем вопрос собственности. Не говоря уже о жизни, которая вполне могла оборваться на раскаленных жгучим летним солнцем камнях города Иерусалима.

Патриарха Даимберта раздражал этот худенький черноволосый византиец, явившийся невесть откуда с письмом от Андроника. Конечно, в свое время хитроумный армянин оказал патриарху немалую услугу, но за нее портному было заплачено столько денег, что любому другому человеку хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Однако Андроник, именующий себя почтенным, почему-то решил, что может беспокоить Даимберта по пустякам, посылая к нему своих знакомых. Патриарх, скорее всего, выставил бы наглого пришельца за порог, но его остановила брошенная вскольз фраза:

– Речь идет о власти, святой отец.

– Говори, – коротко бросил Даимберт.

К чети незнакомца, он не стал скрывать, что служит Алексею Комнину. Его откровенность понравилась патриарху, и он жестом пригласил гостя сесть. Никодим, так, кажется, звали пришельца, повиновался, но присел на самый краешек скамьи, подчеркнув тем самым, что понимает разницу между простым обывателем и патриархом. Даимберт терпеть не мог византийцев, но ценил в них одно полезное качество – умение угождать вышестоящим, помноженное на усердие в этом бесспорно благом деле.

– Басилевсу нужна женщина, – начал с главного Никодим. – Ее пребывание в святом городе может внести смуту в ряды самих крестоносцев и навсегда рассорить Рим с Константинополем.

– Я, кажется, догадываюсь, о ком идет речь, – задумчиво кивнул Даимберт.

– Она вдова злейшего врага императора, басилевс сохранил ей жизнь по доброте своей, но, увы, не все способны оценить чужое благородство.

Даимберт, разумеется, понял, почему так заволновались в Константинополе. Похоже, до ушей Алексея Комнина дошли слухи о намерениях Готфрида Бульонского вступить в брак с правнучкой Константина Монамаха. И хотя благородный Готфрид уже успел отдать Богу душу, проблема в лице благородной Марьицы осталась. Среди крестоносцев хватало авантюристов, способных заменить Бульонского не только на троне, но и на брачном ложе. Что сильно осложнит положение Алексея Комнина, которого многие в Византии считают самозванцем. Вот только какое дело патриарху Даимберту до чужих проблем, ему бы со своими разобраться.

– Я понимаю, святой отец, что моя просьба тебя обременяет, но в благодарность за твои труды, мы готовы оказать тебе ценную услугу. В Константинополе считают, что Иерусалим не тот город, которым может править мирянин, ибо здесь собраны наши святыни, сберечь которые способен только божий избранник.

– Меня больше беспокоит, что обо мне подумают в Риме, – сухо отозвался Даимберт.

– В былые времена патриархи Римский, Константинопольский, Иерусалимский и Антиохийский называли друг друга братьями, и никто из них даже не помышлял о первенстве.

– Это первенство они признавали за императором, – криво усмехнулся Даимберт.

– Богу богово, а кесарю кесарево, – напомнил пизанцу византиец.

– Но ты ведь не кесарь и не император, Никодим, а потому все твои обещания лишь пустое сотрясание воздуха.

– Не все, сиятельный Даимберт, – покачал головой византиец. – Я, например, могу пообещать тебе, что благородный Болдуин Эдесский никогда не достигнет стен Иерусалима.

– Вот как, – удивился патриарх. – И кто помешает ему сделать это – неужели ты, Никодим?

– Эмир Дамасский, – спокойно отозвался византиец.

– Ты толкаешь меня на сговор с врагом?! – грозно рыкнул на гостя Даимберт.

– Нет, – резко отозвался Никодим. – Сельджук не будет знать, кому он оказал услугу. Да в этом нет необходимости. Он совершит сей подвиг во славу Аллаха и до конца жизни будет горд тем, что грозный крестоносец пал от его руки.

Недаром же сведущие люди говорят, что наша жизнь полна соблазнов. Если бы патриарх Даимберт не был уверен в правоте взятой на себя миссии, то Никодим наверняка закончил бы свои дни на дыбе. Но, избежав искушения предать папу Пасхалия, патриарх посчитал возможным во имя благого дела, закрыть глаза на чужой грех.

– Не в моих привычках таскать каштаны из огня для других, – спокойно произнес Даимберт. – Но я не буду препятствовать усердному человеку в служении басилевсу Алексею. И да поможет тебе Бог.

Нотарий Никодим был глубоко верующим человеком, но в данном случае он посчитал, что помощи Бога будет недостаточно, а потому обратился за помощью к благородному Роберу, с которым его свел патриарший служка. Робер командовал пизанцами, составлявшими личную гвардию патриарха. Этот человек высокого роста, с красными от постоянных возлияний глазами, сразу же приглянулся византийцу. И свою симпатию к пизанцу он выразил способом незамысловатым, но широко распространенным между разумными людьми. Благородный Робер оценил широту души нового друга и его беспримерную щедрость.