Инферно. Армия Ночи - Скотт Вестерфельд

Однако когда наступает ночь, муравей делает нечто из ряда вон.

Уходит от остальных муравьев и лезет вверх по травяной былинке, стараясь забраться как можно выше. И там, под звездами, в полном одиночестве, он ждет. «О чем он думает в это время?» — всегда спрашиваю я себя.

Может, муравьи вообще не думают. Однако если они думают, может, им являются видения странных созданий, которые вот-вот появятся и унесут их в другой мир, приблизительно как помешанные из «Секретных материалов» ждут в пустыне космический корабль, который увезет их с собой. Или, может, Dicrocoelium dendriticum действительно религия, и муравей думает, что, если проведет достаточно много ночей на былинке травы, к нему придет великое озарение. Почти даос, медитирующий на горе, или монах, постящийся в крошечной келье.

Мне хочется думать, что в свои последние мгновения муравей счастлив или по крайней мере испытывает облегчение, когда корова сжевывает былинку, на которой он сидит. И я точно знаю, что двуустки счастливы. В конце концов они снова вернулись в коровий живот.

Рай для паразитов.

7

ОПТИМАЛЬНАЯ ВИРУЛЕНТНОСТЬ

Той ночью я совсем не спал. Такого со мной еще никогда не бывало.

Конечно, я разделся, лег в постель и закрыл глаза, однако полностью бессознательного состояния не наступило. Разум продолжал гудеть — так бывает, когда заболеваешь, но еще не болен: голова немного кружится и медленно поднимается температура; это болезнь гудит на краю сознания, словно комар в темноте.

Шринк говорит, что я слышу звук борьбы иммунной системы с паразитом. Каждое мгновение в моем теле идет война: тысячи Т-клеточных и Б-клеточных антигенов атакуют рогатую голову зверя, высматривая его шипы в моих мышцах и позвоночнике, находят и уничтожают его споры, прячущиеся внутри видоизмененных красных кровяных телец. Паразит, естественно, отвечает ударами на удары, перепрограммируя мои ткани таким образом, чтобы питаться ими, запутывая иммунную защиту ложными сигналами тревоги и появлением фальшивых врагов. И эта партизанская война никогда не прекращается, но только лежа в тишине, я слышу ее.

Вы можете подумать, что постоянное сражение может разорвать меня на части или, по крайней мере, заставит днем чувствовать себя измотанным, однако для этого паразит слишком хорошо устроен. Он не желает моей смерти. В конце концов, я носитель и должен оставаться живым, чтобы обеспечить его распространение. Как и всякий паразит, он сумел внутри меня найти непрочное равновесие, которое называется оптимальной вирулентностью. И берет столько, сколько может безнаказанно взять, высасывая питательные вещества, необходимые для создания новых отпрысков. Однако ни один паразит не хочет слишком быстро истощить «хозяина», пока тот носит его в себе. Поэтому, наевшись, он отступает. Я могу есть, как парень в четыреста фунтов весом, но никогда не растолстею. Паразит использует питательные вещества, чтобы распылять свои споры в кровь, слюну и сперму, оставляя и мне достаточно, чтобы иметь силу хищника и все чувства на пределе.

Оптимальная вирулентность — вот причина того, что смерть от паразита долгая и томительная. В случае такого носителя, как я, время, потребное для умирания, дольше срока нормальной человеческой жизни. Вот как более старые охотники на инфернов говорят об этом: не столь1 ко бессмертие, сколько нисходящая спираль, которая длится столетия. Может, поэтому они используют слово «не-мертвые».

Итак, я лежу без сна каждую ночь, прислушиваясь к разъедающей, сжигающей калории борьбе внутри, и изредка поднимаюсь, чтобы перекусить.

Казалось, эта ночь тянулась особенно долго. Я думал о Ласи, вспоминал ее запах и множество других деталей, которые, оказывается, заметил, даже не осознавая этого. Когда она говорила, то иногда сжимала правую руку в кулак, а брови слегка двигались под скрывающей их челкой, и — в отличие от техасских девушек — она не повышала голоса в конце предложения, если только это не был вопрос, а иногда даже и в этом случае.

На следующий день мы договорились встретиться в моем любимом бистро после утренних занятий. Ни она, ни я не хотели продолжать разговор в присутствии ее приятелей, да и пицца во рту как-то не располагала обсуждать надпись, сделанную хрящом на стене.

Обычно я стараюсь не мучить себя, встречаясь с привлекательными девушками своего возраста, но, в конце концов, тут была замешана работа. Кроме того, немного мучений не помешает.

Мне совсем не хотелось кончить, как Шринк, — собирать старых кукол или делать что-нибудь еще более странное. И еще мне казалось, что было бы приятно время от времени встречаться с кем-то помимо Ночного Дозора, с кем-то, кто думает, что я обычный парень. Так я и пролежал всю ночь без сна, думая о лжи, которую собирался скормить ей.

Встал я рано и сначала отправился в Ночной Дозор. Наш офис во многом похож на любое другое правительственное здание, разве что он старее, мрачнее и даже глубже под землей. Здесь можно встретить и обычные металлодетекторы, и нудных бюрократов за стеклом, и даже древние деревянные ящики картотеки, набитые накопившимися за четыре столетия документами. За исключением фанатиков типа доктора Крысы, никому не нравится работать здесь. Удивительно, как это весь город еще не заражен.

Сначала я отправился в архив. С точки зрения квадратных метров архив — самый большой отдел Дозора. У них есть доступ к обычным городским данным, но также хранятся и собственные документы, восходящие к тем временам, когда Манхэттен назывался Новым Амстердамом. Записи позволяют выяснить, кто чем владеет в городе, кто владел этим до него и еще раньше… и так вплоть до голландских фермеров, которые отняли земли у индейцев Манхэттена.

И это не просто история недвижимого имущества — в архиве хранятся данные обо всех подозрительных смертях и исчезновениях начиная с 1648 года, содержатся газетные вырезки, где упоминается об инфекционных заболеваниях, безумных нападениях и вспышках разрастания популяции крыс начиная с тех времен, когда в Новом Свете появился печатный станок.

В архиве висят два лозунга. Первый:

Секреты города — наши секреты.

И второй:

НЕТ, У НАС НЕТ РУЧЕК!

Приносите свою собственную. Вам она понадобится. Видите ли, как и любое учреждение, архив жить не может без «всемогущих форм». Есть формы, которые доводят до сведения офиса Ночного Мэра, чем мы, охотники, занимаемся: начинаем расследование, заканчиваем его или находимся на промежуточном этапе. Существуют документы, дающие ход любому делу, от установки ловушек для крыс до проведения лабораторного исследования. Имеются формы запроса на снаряжение для охотников на инфернов, от тигриных клеток до «тазеров».[9] (Форма на затребование настоящего нью-йоркского мусоровоза занимает тридцать четыре страницы, но, клянусь, когда-нибудь я придумаю повод, чтобы заполнить ее.) Бывают формы, которые активизируют другие формы или отменяют их, заставляют третьи формы видоизменяться и таким образом способствуют появлению новых форм. Все вместе эти формы представляют собой постепенно расширяющийся поток информации, которая характеризует нас, направляет наше развитие и обеспечивает, чтобы наше будущее выглядело как наше прошлое, — они ДНК Ночного Дозора.