Трэвис Мак-Ги - Джон Макдональд

- Я все равно собиралась с тобой это проделать.

- Еще раз расставить все по местам?

- Я хочу сказать, я решила, что будет только справедливо, если ты и вправду потребуешь этого от меня.

- Что значит "справедливо"?

- Я же беззастенчиво тобою пользуюсь.

- Преднамеренно?

- Ну разумеется, черт бы тебя побрал. Кроме того, я занимаю у тебя достаточно времени своими бреднями. Правда, я никогда не давала тебе случая.

- В самом деле?

- Конечно! Я-то знаю, что я такое. И теперь, когда мы оба знаем, что в моей голове происходит что-то забавное, ты вернешься во Флориду, а я наверное буду думать о том, как развестись с Говардом, повидаю его и, вероятно вернусь на яхту; мы продолжим круиз и я накоплю еще кучу странностей. Нет, все это слишком жутко. Я не смогу выдержать этого заново. Никогда. Но существует одна единственная вещь, которая могла бы удержать меня от возвращения к нему. Ты понимаешь? Только одна, и зависит она от нас. Еще тысячу лет назад я хотела, чтобы ты сделал это, а ты отнекивался... Ты был невероятно, невыносимо упорен в своем отказе.

- Я вообще упрям в отказе от противозаконных деяний. Это один из дефектов моей натуры.

Я развернул ее и дернул за гладкий блестящий локон ее чудесных волос. Она снова встряхнула головой и меня обдало душистым запахом ее свежести и естественности.

- Ты не возражаешь, если я и дальше буду тобою пользоваться? спросила она.

- Я, пожалуй, даже прошу вас, леди.

- Я правда не могу вернуться к Говарду после всего, что случилось.

- Вероятно.

- Но ты видишь, ты понимаешь, что я должна быть совершенно уверена в том, что не могу к нему вернуться. Ты понимаешь?

- Я понимаю.

- Прекрасно. Что ты собираешься делать?

- Удостовериться в том, что я понимаю.

- Не поняла?

- Я хочу сказать, что прошло еще слишком мало времени, чтобы быть в чем-то действительно уверенным.

- Прекрасная мысль, - пробормотала она.

- Ты ее одобряешь?

- Если нет, стала бы я делать вот это?

Может быть, существует и лучший способ проводить жаркий полдень пятницы - на Гавайях или еще где-нибудь. Что же касается меня, то мне трудно это представить. У меня плохое воображение. Пятница была великолепна. И суббота. И воскресенье.

В понедельник я, правда, провел полчаса в беседе с Говардом Бриндлем - прежде чем Гуля увезла меня в аэропорт.

"Лань" выглядела значительно лучше. Он весь горел желанием показать мне свое рвение, обратить внимание на чистоту и проделанную работу. Если бы у него был хвост, он распустил бы его.

Я сказал ему, что у нас с Гулей вышел долгий разговор, вернее, несколько долгих разговоров, и мы оба сошлись во мнении, что с ней случились все-таки галлюцинации - под влиянием трудных и долгих переживаний.

- Но у нее со мной не было никаких переживаний, - сказал Говард, нахмурясь.

- Были, ты просто не замечал.

- Этого не может быть. Каким образом?

- Она была так одинока и несчастна, а ты оказался рядом и поддержал ее. Вот она и вышла за тебя. Но она не любит тебя.

- Да не же!

- Правда, Говард. Это ее беда. Послушай, поверь мне. Она честно старалась влюбиться в тебя, но не смогла. Действительно не смогла. Ты подарил ей колоссальный комплекс вины, дружище. Она впала в депрессию, чуть не сошла с ума.

- Но я люблю ее! Я правда люблю ее, Трэв!

- Для любви, говорят, нужно, чтобы любили двое. Если ты действительно любишь ее, ты сделаешь так, чтобы ей стало легче.

- Как это?

- Позволишь ей уйти.

- Может, если она увидит, что я понимаю ее состояние, мы сможем быть вместе, и тогда...

- Нет. Не трудись.

- Нет?

- Никогда.

Он опустил голову. Плечи его вздергивали. Я было подумал, что от нервного смеха, но тут он судоржно вздохнул, и я услышал сдержанное рыдание. Слезы текли у него по щекам. Я почувствовал себя соучастником в грязном деле. Он был простой, надежный, а сейчас очень несчастный парень. Я неслышно развернулся и поспешно ушел.

В аэропорту у нас была еще куча времени по поцелуи. Но теперь, после того, как я увидел Говарда, к ним примешивался неприятный и горький вкус предательства. Она тормошила меня и смеялась, что, когда приедет обратно в Лодердейл, еще подумает, выходить за меня замуж или просто держать на привязи. Я сказал, что, вероятно, изведусь от беспокойства, пока буду болтаться у нее на крючке. Она сделала вид, что не понимает, что это значит "висеть на крючке". Я ей объяснил в подробностях, рассказал, какие бывают наживки, мормышки, сачки для подсекания и прочие рыболовные снасти. Звучит неприятно, сказала она, это, наверное, очень плохо, висеть на крючке; я сказал, что со мной именно так и будет, что поторопись домой, детка.

При взлете я закрыл глаза и открыл их только в ночном небе под Лос-Анджелесом. Устроившись поуютнее, я собирался продремать весь рейс, но обильное дружелюбие стюардесс так и не дало мне этого сделать. Я мысленно возвращался к неудавшимя влюбленным, которых оставил на Гавайях. Выйти замуж или держать на привязи. Дитя! Тинейджер, украденный искусителем и привезенный обратно к отцу.

И чем дальше уносил меня от нее самолет, тем более невообразимым мне все это казалось. Знал ли я, на что иду? А она? Она, потерянная и запутавшаяся, конечно, искала. Но это не значит, что нашла именно то, что ей нужно.

Я зевнул с риском вывихнуть себе челюсти. Взбил подушку, натянул на плечи плед. На земле, что проплывала подо мной пятью милями ниже, нормальные люди уже видели третьи сны. Ну что ж, Мак-Ги, если ты тоже сошел с ума, бери себе в жены юную сумашедшую. Или попробуй забыть.

6

Едва прибыв в Форт Лодердейл, я снова оказался в шумной, празничной атмосфере кануна Рождества. Из года в год Землю посещает одно и тоже безумие. Суетное, беспокойное, пестрое, всем чужое и родное одновременно Великое Празденство Маленьких Подарков. Избавься от денег, избавься от денег, избавься любой ценой! Помни, к Рождеству не принято оставаться в долгу. Розничные торговцы жиреют за эти недели прямо на глазах. А как наживается Почтовая Служба на рождественских открытках, подумать только три биллиона открыток, и то лишь по приблизительным подсчетам. Оживают лавочки в самых отдаленных захолустьях. Каждый раз страна балансирует на грани энергетического кризиса, потому что всюду ночи и дни напролет горят гроздья всевозможных огней. По улицам и бездорожью снуют заказные фургоны с подарками, они трещат по всем швам, так плотно их забивает всяческая праздничная мишура. Города наводняют всевозможные Санты, всех размеров и цветов кожи, они, парясь, таскают тяжелые мешки из универсальных магазинов и легкие - обратно.

Маскарадность происходящего в этом году довершила погода, не по сезону теплая. Кондиционеры и компрессоры шли нарасхват. Для меня это было загадкой.

Известно же, что человеческий несовершенный организм плохо переносит тепмературные колебания больше, чем в пятнадцать градусов. Он заболевает. Он подвержен вирусным инфекциям. У него больше времени уходит на работу. Словом, он чувствует себя все хуже и хуже.

А мы хотели веселиться. Мы хотели пить и танцевать. Мы хотели одеться на Рождество совершенно легкомысленно. Если бы во Флориде был принят закон, не позволяющий владельцам магазинов, кафе, ресторанов и прочих публичных мест опускать температуру воздуха в помещениях ниже пяти градусов по Фаренгейту, всем сразу стало бы лучше. А уж как бы выиграли энергетики!

Но такой свистопляски с погодой на Рождество я не помню с детства. Лодердейл стоял вывернутый наизнанку: снаружи было по-весеннему тепло, во всех помещениях - искуственный холод. Это немедленно породило какой-то свежий, доселе не появлявшийся на свете вирус группа, и он косил население направо и налево.

Это была забавная и сумотошная пора. Кажется, я все дни проводил в беготне и разъездам, причем по тем местам, где не только не предпологал, но и не хотел бывать, встречаясь с людьми, такими же шумными и суматошными, как я, с которыми почти не был знаком и не собирался знакомиться ближе. Словно со стороны я слышал звук собственного голоса, не умолкавший ни на час; я без устали обсуждал несуществующие проблемы, красноречивый и громкий, как оратор на трибуне, причем теперь я не могу вспомнить, почему я кричал там, где можно было говорить тихо и говорил кучу сущей чепухи, когда можно было промолчать. Город наводнили приезжие, в порту покачавался на воде лес из новоприбывших яхт, прибывали все новые, а местные как раз уходили, все было в движении, все гудело и суетилось, как в пчелинном улье, но только таком, где все пчелы внезапно сошли с ума.

И именно среди этой предпраздничной суматохи я вдруг обнаружил, что думаю о Лу Эллен. Нет, это не значит, что я не думал о ней раньше, но раньше мои мысли текли согласным, последовательным потоком; я теперь они метались, как солнечные зайчики, мешались, прыгали у меня в голове, возникали и исчезали еще прежде, чем я успевал их обдумать. Словно она и все мои раздумья о ней навечно поселились на дне моего сознания и выскакивали оттуда при каждом удобном случае.