Мое мерзкое высочество (СИ) - Питкевич Александра "Samum"

Чу-шу спустился на землю, услужливо поймав поводья моей лошадки, подведя ее так, чтобы я, спустившись, оказалась сразу на ковре.

Пока я плавно соскальзывала с седла, на столике уже появился какой-то кувшин и блюдо с дымящимися булочками. Маленькими и сероватыми, явно не из лучшего сорта муки, но я была обязана их попробовать. Просто для того, чтобы в полной мере проникнуться тем, как живут люди. МОИ люди.

— Мы не готовились, так что просим вас не гневаться, — мне показалось, что еще немного, и староста рухнет коленями на сухую землю, так сильно дрожали его руки и пальцы, которыми он без остановки перебирал, пока оправдывался передо мной. За линией ковра к тому моменту, как дошла до кресла, кажется, собралась уже треть населения деревни.

— Где остальные? — медленно опускаясь на старинное кресло, спросила я, рассматривая жителей. Некоторые из девушек и женщин, что сейчас стояли здесь, приходили помогать с уборкой поместья. Так же я узнала кого-то из детей. Мужчин же почти не было.

Староста судорожно обернулся на женщин, что в испуге толпились позади.

— Мужчины поехали на ярмарку в соседский удел. Закупить торф, пока цена на него низкая. За те деньги, что вы пожаловали людям за помощь.

— И что, все решили купить торф? — это казалось мне немного странным. — Ни утварь какую, ни материал для крыши? Торф?

— Да простит меня ваше Нежнейшество, — староста опять склонил голову. Мужчина был еще совсем не стар, так что не мог застать прежнюю принцессу. — Крышу можно бвло перекрыть за те деньги в двух, может трех домах. А торфа хватит на всю деревню до середины зимы. Только не гневайтесь!..

Последний возглас был вызван тем, что я громко и зло выругалась на зыке Паххет.

Перекрыть два-три дома.

Подняв голову, еще раз осмотрев дома, вовсе пришла в ярость. Да в таких условиях, наверняка, немногим лучше, чем вовсе без домов!

Подняв с блюда одну из булочек, скривившись на ее сероватый цвет, я решительно направилась к первому же дому. Беспрепятственно распахнув дверь, чувствуя в десятке шагах за собой все население деревни, я вошла внутрь.

Хлипкая дверь от моего толчка повисла на одной петле. Присмотревшись, поняла что в таком состоянии она уже давно. Сама древесина у нижней петли погнила, и больше не держала креплений. Оставив учиненный урон, как есть, понимая, что пока ничего не могу поделать, прошла дальше.

Две комнаты. Большая, с очагом у стены и длинным столом. Мебель была крепкой и украшенной резьбой, но вот оконная рама явно чинилась каждую осень, утепляясь тростником и глиной, что помогало мало, судя по кривизне самой рамы.

Одну стену занимали полки, уставленные ровными рядками кувшинами и плошками, на потолке висели пучки трав.

Вторая комната — спальня с тремя кроватями. Без стеснения подойдя ближе, я потрогала и оделяла, удивившись их мягкости, не смотря на потрепанный вид, и посмотрела матрасы. На каждой кровати лежала пусть небольшая, но все же, вышитая подушка. Кажется, эти люди все же не боялись трудиться, как я опасалась.

Выйдя на двор, хмуро окинув взглядом толпу взволнованных, смущенных женщин, я ткнула пальцем в одну из них.

— Ты! Подойди! — побледнев, молодая, с ребенком на руках, девушка приблизилась ко мне. Ее бледные губы подрагивали, а глаза смотрели с испугом и надеждой. — Если у тебя будет серебрушка, что ты купишь первым делом?

Девушка открыла и закрыла рот. В первой реакции было недоумение, но уже через мгновение на лбу появились морщинки, а в глазах задумчивость.

— Сперва, ваше Изящество, я куплю двух кроликов. В соседней деревне мужик продавал. А если останется, то соли.

Кивнув, не произнеся ни слова по поводу того выбора, что озвучила девушка, я прошла через всю улицу, войдя в следующий дом. Здесь дверь, да и сама рама были покрепче. С надеждой водя внутрь, я тяжело и печально вздохнула. На лавке, с интересом поглядывая на меня, сидели тройняшки примерно полутора лет. Перед ними, немного испуганно подняв голову, сидела старшая девочка. Кажется, что-то около восьми лет отроду, она пыталась завлечь их простой игрой с неуклюже вырезанной деревяшкой.

Оглядев скудное убранство, едва ли не скрипя зубами, всей душой ощущая, как вскипает внутри негодование, я вышла прочь.

— Ты! — теперь на глаза мне попалась женщина чуть старше. Ее платье было шито-перешито. То на подоле, то на рукавах виднелись более поздние вставки красного, зеленого, синего цветов. Но все это было сделано так аккуратно, что будь ткань одного возраста, сразу и не понять бы, что так не было задумано изначально. — На что ты бы потратила свои деньги?

— Я бы купила ниток, моя принцесса, — в голосе женщины не было страха. Она с уважением склонила голову, но отвечала спокойно, сдержано. — И тканей. Мои постели ставились на всю долину, пока война не вынудила шить траурные рубахи и погребальные саваны.

Коротко кивнув, вновь не отвечая, я ринулась в следующий дом, чем-то неуловимо отличающийся от остальных.

— Не ходите! Ваше Милешество! Стойте! — людские крики нагнали меня у самого крыльца. Низкие ступени покосились, дверь выглядела совсем печально, но дорожка к дому все же была протоптана, так что проигнорировав людские голоса, я все же толкнула дверь. Правда, помня первый опыт знакомства с местным бытом, сделала это осторожно.

Темно, пыльно. Запах трав сильно бьет в нос, вызывая щекотку. Под потолком на кривых балках, на длинных веревках висели десятки пучков трав. Многие, казалось, рассыпятся, стоит на них только дунуть. Другие и вовсе, представляли собой только остова, без листьев и цветов. НА черной, закопченной печи были расставлены горшки и плошки, но все сплошь покрытые пылью, словно никто не жил в этом доме последние лет двадцать.

Пройдясь дальше, во вторую комнату, с удивлением увидела старуху, совсем тонкую и сморщенную, на кровати. В первое мгновение мне показалось, что женщина спит, но впалая грудь не приподнималась от дыхания. Сделав нерешительный шаг ближе, чувствуя какой-то трепет, помимо страха, я медленно приблизила ладонь к лицу женщины, надеясь почувствовать дыхание. Но нет. Кажется, хозяйка дома покинула этот мир уже давно.

Да, с близкого расстояния было видно, что кож высохла, и стала жесткой, как бумага. В целом, тело больше походило на мумию, чем на живого человека. Осенив себя защитным жестом, я развернулась, намереваясь выйти вон, но у самого порога зацепилась взглядом за какую-то шкатулку на углу стола. Она казалась чужеродным предметом, не вписываясь в общую картину дома. Да и пыли на ней было меньше, чем на всем остальном. Не имея привычки брать чужие вещи или заглядывать в чужие шкафы, я, тем не менее, все же шагнула к столу. Внутри возникло то же самое чувство, тяга, подобная той, что я чувствовала в поместье в первый день. И тогда, когда впервые посетила часовню.

Протянув руку, медленно откинула крышку. Внутри, завернутая в белую ткань, лежала заколка. Большой гребень в форме веера, ярко-голубой, с вставкой из темного камня по центру. Украшение было настолько необычным, ярким и красивым, что я все же вынула его, рассматривая со всех сторон. Выпав из складок ткани, в которые был обернут гребень, к моим ногам спланировал клочок бумаги. Какие-то острые буквы, словно горные хребты, тянулись в три строчки, только я не могла разобрать слов.

Сложив гребень на место, прихватив и шкатулку и записку, я вышла на двор, где все еще толпились взволнованные люди, не решаясь ступить за повалившийся забор.

— Староста, — махнув рукой мужчине, подзывая его к себе, я направилась туда, где посреди дороги все еще был расстелен ковер и стояло кресло. — Кто та женщина, что вы не похоронили?

— Безумная Мэг, ваше Смелейшество, — с почтением, отставая на шаг, пробормотал пожилой мужчина. — Когда-то служила прежнему высочеству, но совсем спятила, когда хозяйка умерла. К ней ходили только если совсем нужда заставит. Она всякие зелья и травы могла варить.

— От чего же вы ее не предали земле? Или огню? Какой безумно бы она не была, все же человек достоин погребения, — недовольно фыркнула я, опускаясь в кресло. Проблем у деревни было столько, что одна мумия казалась вовсе и не серьезным вопросом. Но от чего-то это волновало сегодня куда больше, чем прохудившиеся крыши.