Рубеж отхода - Марко Клоос

«Может, мы этого заслужили», — мрачно говорит мама и снова смотрит в окно, где город Нашуа спит беспокойным сном. Даже в маленьком Нашуа с его полутора миллионами жителей есть внушительный общественный жилой массив на окраине — безошибочно узнаваемые скопления высоких, сурово утилитарных жилых башен, сгрудившихся на самом паршивом участке земли в городе. «Может, нас всех стоит травить газом, как крыс. Просто посмотрите, что мы сделали с этим миром, а теперь расползаемся по другим».

«Все хотят жить, мама. Просто они немного лучше нас умеют расселяться».

«Думаешь, они доберутся до Земли?» — спрашивает она. Судя по её лицу, она не особенно боится этой перспективы.

Я обдумываю её вопрос и пожимаю плечами. «Возможно. Не понимаю, почему они остановились, раз уж они на коне».

Я снова смотрю на ночной Нашуа, один из десятков тысяч муравейников на этом континенте, до отказа набитый людьми, которые едва сводят концы с концами. Я представляю себе, как в небе над нами парит корабль с семенами «Лэнки», сбрасывающий на городские улицы внизу стручки нервно-паралитического газа. Нервно-паралитический газ «Лэнки» действует так быстро, что люди падают замертво всего через несколько секунд после вдыхания одного-двух миллиграммов или попадания микроскопической капли на кожу.

Я хочу не согласиться с мамой, но часть меня согласна, что вторжение ланки на Землю было бы милосердным убийством нашего вида. Мы и так большую часть истории пытались истребить друг друга. Так у нас, по крайней мере, будет беспристрастный внешний арбитр, который навсегда сведёт все старые счёты человечества. Больше никаких межпоколенческих распрей, никаких старых обид, никакой бессмысленной мести людям, унаследовавшим старую вину от своих прадедов. Мы все просто пойдём по тому же пути, по которому сами отправили столько видов, и станем лишь заметкой в ​​чужих учебниках по ксенобиологии под заголовком «ВЫМЕРШИЕ».

Я не в первый раз задаюсь вопросом, есть ли смысл в нашей борьбе с ланкийцами, но, пока мы скользим сквозь ночь над морем едва накормленных, недовольных людей в городе, раскинувшемся под трассой магнитной подвески, я впервые прихожу к выводу, что, скорее всего, смысла нет.

Мы оба засыпаем в удобных креслах ещё до того, как магнитоплан достигает станции Конкорд-Манчестер. Когда я просыпаюсь, мир за окном — зелёно-белый гобелен, а солнце только-только выглядывает из-за горизонта. Я смотрю на движущуюся карту на стене купе. Почти семь утра, и мы на последнем этапе нашего путешествия, в пятнадцати минутах от остановки Либерти-Фолс. Мы проспали Конкорд-Манчестер, Хартленд-Либанон и Монпелье.

Мама всё ещё спит на сиденье напротив меня. Её голова покоится на мягком подголовнике, и она выглядит умиротворённой и расслабленной. На её лице больше морщин, чем я помнила, а в волосах появились седые пряди. Маме всего сорок пять, но выглядит она на шестьдесят. Если у вас есть доступ к частным больницам, ваша ожидаемая продолжительность жизни превышает сто лет, но «крысы» из социальных служб, как правило, умирают в более молодом возрасте из-за совокупного эффекта плохого питания и стресса повседневной жизни в многоквартирных домах. В государственных больницах длинные очереди на что-то более серьёзное, чем носовое кровотечение. Когда папа умер от рака, ему просто дали кучу обезболивающих с ДНК-кодом, чтобы облегчить переход на перерабатываемую биомассу.

Я протягиваю руку и трогаю маму за плечо, чтобы разбудить её. Она медленно открывает глаза и оглядывается.

«Мы уже там?»

«Почти, мам. Осталось пятнадцать минут. Смотри, там снег идёт».

Я указываю в окно, где ветер кружит струйки тонких снежинок среди деревьев, пока мы проезжаем через сельский Вермонт со скоростью двести километров в час. Поезд мог бы преодолеть расстояние от Бостона до окраин Вермонта меньше чем за два часа на полной скорости, но им приходится медленно проезжать через все городские центры, а Новая Англия – это сплошные городские центры, пока не окажешься на самой окраине.

«Ну, посмотрите на это. Я давно не видел столько снега на земле».

Снег, выпадающий в КНР, ещё до того, как коснётся земли, грязный из-за постоянного слоя смога и грязи в атмосфере над крупными городами. Здесь снег выглядит чистым и белым — чистым, нетронутым, манящим. Мир за окном похож на снимок из давно забытого прошлого: неровные ряды деревьев, покрытых белым, и лишь изредка виднеющиеся беспроводные передатчики энергии портят пейзаж.

«Красиво», — говорит мама. «Как старая картина маслом. Я почти забыла, что мир не весь покрыт бетоном».

«Там, наверху, их большинство нет», — отвечаю я.

Либерти-Фолс настолько мал, что мы проезжаем его окраины всего за несколько минут до станции. Здесь нет многоквартирных домов, только аккуратные ряды односемейных домов, выстроившихся вдоль аккуратных улочек.

Поезд плавно въезжает на чистую и хорошо освещённую станцию ​​с прозрачной крышей. Я вижу пятна снега на поликарбонатном куполе над нами и серо-голубое небо за ним. Солнце уже почти поднялось над горизонтом, а облака снизу окрашены в бледно-розовый оттенок.

Транзитная станция представляет собой просторное сооружение с широко расставленными опорами и большими окнами между ними. Дневного света здесь предостаточно, и, в отличие от окон на Южном вокзале, это не проекционные экраны, создающие иллюзию чистого неба. Мы выходим из поезда и входим на станцию. На ней нет усиленной охраны, только скучающий охранник в штатском слоняется по платформе, да пара нарядно одетых полицейских у входа. Они дружелюбно кивают нам, когда мы проходим мимо них на улицу.

Когда мы выходим со станции, воздух такой чистый и холодный, что аж нос режет. Я вернулся в Бостон всего на несколько часов, но мой нос уже привык к затхлому воздуху метроплекса. Здесь пахнет так же чисто, как в NACRD Orem, моём учебном центре посреди пустыни Юты.

В Либерти-Фолс архитектура сочетается со старой и новой. На улице перед транзитной станцией здания представляют собой смесь кирпичных домов прошлого или позапрошлого века и современных построек из поликарбоната и сплавов. Старые дома ухожены, отреставрированы и отреставрированы, а не разваливаются и не покрываются аэрозольной краской, как их бостонские собратья. Перед станцией раскинулась заснеженная лужайка, на которой растут настоящие деревья. Вдоль улиц тянутся маленькие магазинчики – книжные, продуктовые, рестораны с автосервисом – и лишь немногие из них имеют охранника у входа. На тротуарах нет мусора, а прохожие выглядят сытее, чем государственные служащие на Южном вокзале. Мы всего в двухстах милях от Бостонского метроплекса, но это место кажется совершенно другим миром. Теперь, когда мы здесь, я снова рад, что надел форму флота, потому что