Погоня за двойником. Хроники затомиса - Александр Беляев

Андрей присматривался к людям: конечно, десять лет не такой уж большой срок для того, чтобы произошли какие-то разительные перемены в облике города, но мода, пожалуй, заметно изменилась. Ушли клеши, и на смену им явились какие-то мешковатые штаны или джинсы аналогичного покроя. Позже Андрей узнал, что такие штаны назывались «бананами». Заметно уменьшилось количество длинноволосых парней, зато иностранных шмоток стало гораздо больше, и джинсы, в его годы бывшие экзотикой, теперь носили повсеместно, словно от них ломились прилавки в магазинах. Изменилась и обувь: на смену платформам пришли кроссовки, которые в семидесятые годы считались большой редкостью.

«Надо будет подстричься и прикид сменить», – подумал Андрей, недовольно ощупывая свою хиповую шевелюру, – «а то я как-то в нынешний стандарт не вписываюсь».

Вадик, как и в те далекие годы, жил один в однокомнатной квартире, и после дружеских объятий и радостных возгласов: «Ну, ты все тот же; да ты совсем не изменился»! Старые приятели уселись за стол на кухне, и разлили благородную ароматную жидкость по пузатым коньячным бокалам.

– Ну, – поднял свой бокал Крюков, – за возвращение с того света! Честно говорю, безумно рад тебя видеть. Я когда твой голос услышал, подумал: «Мистика, наверняка у меня крыша поехала»! Давай, рассказывай, что люди в летаргическом сне ощущают, ведь не бесчувственным же бревном лежал ты все эти годы, наверняка были какие-то переживания, или сны особенные. И вообще, как тебя угораздило, не на пустом же месте, наверняка это к твоим занятиям йогой какое-то отношение имеет.

– Давай сначала о тебе, – сказал Андрей, отхлебывая ароматный коньяк. Он решил рассказать Вадику обо всех странных подробностях своей жизни, предшествовавшей летаргии, и о своем еще более странном путешествии в детство – носить этот груз уже не было сил, а Крюков, будучи увлеченным эзотериком не запишет в сумасшедшие. – Знаешь, мой рассказ будет долгим и странным, а мне не терпится узнать, как ты, как ребята, как Балашов?

– Ну, что тебе сказать, – грустно ответил Вадик, ставя рюмку на стол и задумчиво взяв дольку лимона. – Как-то странно все это рассказывать, ведь все это происходило так давно, все уже быльем поросло. Начну с Бориса Александровича. Увы, его уже девять лет, как нет в живых. Через год его из дурдома выпустили, после того, как он там тяжелейший инфаркт перенес: какой-то гадостью его закололи, сволочи! Думаю, ему и инфаркт специально сделали, наверняка в арсенале КГБ такие препараты разработаны. Я его после выписки навещал – он физически совсем плох был, но разум сохранил ясный. Вообще, он мне каким-то удивительно просветленным запомнился. В нем ведь до дурдома все же хватало светскости: и с известностью своей он, как с писаной торбой носился, и звание «гуру» ему очень нравилось, да и экзальтированностью женской пользовался – чего греха таить – любил молоденьких старик. Ты ведь, наверное, в курсе: и Тамарочка Фирина, и Любочка Царенкова не раз в его постели побывали «для инициации». А тут, – Вадик задумался, – не знаю даже, как это словами передать. Вроде бы он ничего особенного не делал и ничего такого не говорил, рассказывал только как он этот год в психушке провел, и каких там интересных людей встретил. Но держалось впечатление, словно все внешнее, все наносное с него как ветром сдуло, и остался только самосветящийся дух. Мне все время казалось, что он – шар света, хотя физически он совсем плох был – ходил только по квартире, на улицу выбирался только на лавочке посидеть, и умер от повторного инфаркта ровно через месяц после того, как его из дурдома выпустили. Кстати, что жить ему осталось последние дни, он прекрасно знал, и когда мы прощались в последний раз, он так мне и сказал: «Видимся в последний раз», и перекрестил меня напоследок, чего раньше никогда не делал: он ведь к христианству достаточно сдержанно относился.

Так вот, веяло от него вселенским покоем и полной умиротворенностью, словно он самый счастливый и самодостаточный человек на земле. Ни о каких высоких сферах не рассказывал, никаких чудес не демонстрировал, но когда я с ним сидел и просто чай пил, держалось ощущение, что я беседую с Буддой. Наверное, я в этот момент что-то вроде Нирваны испытывал, просто от его присутствия, от того, как он смотрит, как чашку берет: все его действия наполнялись каким-то сакральным смыслом, хоть и не было в них ничего особенного. Как это Дзен буддисты бы сказали – он стал совсем пустым, и за этой пустотой стояла вселенная. Он так, ненароком сказал, что в дурдоме в Шунью вошел, но ничего не объяснял, не рассказывал, просто я чувствовал, что это так и есть. К сожалению, удержать это состояние мне так и не удалось и после его смерти все это прошло. Правда, когда его кремировали, со мной видение случилось – наверное самое сильное жизни – ты же знаешь, с эдейтизмом у меня всегда плохо было. А тут, когда я в крематории стоял, пока над ним всякие парадные речи произносились, над нами словно бы купол раскрылся, и прямо из воздуха соткались три фигуры в белоснежных одеждах. Одно сверху – я так понял, что это был Иисус Христос, – а две немного ниже – Борис Александрович и старик – по-видимому его гуру – с вишнуитским знаком в межбровье и с венком цветов на шее – почти до колен, как у Кришны. Я от этой картины, наверное, на минуту дар речи потерял – и как раз через минуту они исчезли, а по крематорию словно бы аромат от индийских благовоний разлился. Я потом спрашивал – его все почувствовали, даже тетка-администратор растерянно начала носом шмыгать – но зримых образов ни у кого, кроме меня, не возникало.

Да, чуть не забыл: он в последнюю встречу сказал, что благодарен КГБистам за то, что они упекли его в дурдом и устроили – возможно и не специально – инфаркт. Он сказал, что этим он полностью развязал карму нашего совместного праведного убийства, что в дурдоме он заново переосмыслил свою жизнь, искренне раскаялся в ошибках, и теперь полностью свободен от земного мира, поэтому его смерть не имеет значения. Жалко только родственников: они-то этого не знают и будут переживать.

– Про меня он не вспоминал? – Несколько ревниво спросил Андрей.

– Не помню, – смутился Крюков, – может и вспоминал, но не помню. Сказал только, что в трудную минуту он ко всем нам, непортальщикам, будет приходить на помощь. Я не придал тогда этим словам особого значения, я не думал, что он так быстро умрет, а теперь понимаю, что он имел в виду свою посмертную нам помощь. Кстати, по поводу нашей группы он сказал, что сделал много ошибок, и теперь обучал бы нас совсем по-другому. Ну, ладно, давай – за память о нем: светло жил человек и еще светлее умер!

Друзья выпили, не чокаясь, до дна и на какое-то время замолчали.

– А как у остальных наших судьба сложилась? – Спросил Андрей, прожевав лимон. – Удалось вам снова группу сколотить, или каждый сам по себе.

– Знаешь, – грустно ответил Крюков, – после всей этой истории с КГБ между нами как черная кошка пробежала. Не то, чтобы я очень боялся КГБ, хотя за других не ручаюсь, но как-то встречаться и, тем более, вести совместную энергетическую работу, ни у кого желания не возникало. Было такое ощущение, что Борис Саныч за всех нас расплатился – за это энергетическое убийство, будь оно неладно – и почему-то всем стало стыдно в глаза друг другу смотреть. В общем я связь с ребятами потерял, хотя первое время созванивались, даже иногда о встрече договаривались – но все какие-то непредвиденные обстоятельства мешали. Наверное, никто, по большому счету, и не хотел остальных видеть. Короче, виделись последний раз на похоронах Борис Саныча, а потом и вовсе общение на нет сошло.

Чечик, насколько я знаю, все еще целительством занимается, Костя Майоров в какую-то закрытую лабораторию в Питере подался, евреи наши – Гриша Фейгин и Юра Хронопуло – в Израиль уехали, Тамара и Марина к кришнаитам ушли, Танечка и Любочка – в Белое братство…. Где они сейчас – не знаю.

– Ну, а ты сам?

– Я-то? Женился, развелся, теперь, как ты видишь, снова холостякую. В плане работы – нигде долго не задерживался. Из НИИ ушел, надоело делать вид, что наукой занимаюсь, серьезно увлекся ювелирной работой. Сейчас в одной артели камешки обрабатываю: серьги, кольца, кулончики делаю, амулеты всякие. Продукция идет нарасхват, так что материально не бедствую. А целительство биоэнергетическое забросил, у меня это лучше через камушки получается, они меня любят, слушаются. Ну, и каждый год в летне-осенние сезоны в экспедиции за камнями езжу – предпочитаю их сам добывать. А в холодное время года – в артели, придаю камушкам товарный вид. Так что я свой диплом физика-теоретика похоронил, и в науку возвращаться на 150 рублей – не собираюсь. Если же говорить о духовной практике – то тут у меня тоже интересные искания происходят. В частности, несколько лет назад с одним шаманом-алтайцем познакомился, и теперь стараюсь почаще на Алтай за камушками ездить – в район Белокурихи, и к нему в гости заглядываю.