"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли

Они прошли в помещение архива. Герцог  показал на стеллаж с папками: «Читай. Наши коммунисты, как теперь принято говорить. Чартисты, это ерунда, - он усмехнулся, - а вот за ними будущее. Но мы ничего такого не допустим. Для этого нам и нужен, - он потрепал сына по голове, - мистер Джон Брэдли».

Маленький Джон снял неприметную комнатку в Уайтчепеле. Юноша устроился в мастерскую, что обслуживала кебы, и стал ходить на собрания радикалов. Сведения он передавал через тайник  в церкви Святой Елены, в одной из скамей, оставляя там записки после воскресной службы.

Его кузен, Пьетро ди Амальфи, служил в церкви святого Георга, на Ганновер-сквер, их приходской. Однако,  как сказал отец: «Седельщику, дорогой мой, в Мэйфере делать нечего. Это было бы удобнее, конечно, но там светская церковь. Пьетро самый модный священник в Лондоне, - герцог развел руками, - слишком подозрительно, если некий Брэдли начнет отираться в том приходе. Но тайник отменный, никто ничего не найдет».

Он потушил папироску и услышал знакомый голос: «Джон!»

О’Брайен сел напротив и пожал ему руку:

-Хорошо, что пришел. Я  уезжаю, - ирландец понизил голос: «Летом начинаем. Вести из дома получил».

О’Брайен, член «Молодой Ирландии», сбежал в Ливерпуль на рыбацкой шхуне два года назад. Он, со своей группой, пытался напасть на казармы британских войск в Дублине. Джон познакомился с ним на собрании радикалов. Юноши были ровесниками, и сразу подружились. О'Брайен весело говорил: «Против таких англичан, как ты, я ничего не имею. Ты пролетарий, как и я, и тоже страдаешь под гнетом буржуа».

-Жалко, Фрэнсис, - искренне сказал Джон.

-Может, мне с тобой поехать? - он взглянул в серые глаза ирландца.

-Лучше на континент, Брэдли, - тот почесал черные волосы, и достал из них стружку. О'Брайен был столяром. «Летом, в Париже, еще раз баррикады возведут и добьются своего. Волк погиб в Париже, - добавил он грустно. «Так мы и не дождались его. Говорят, он отличный оратор был».

Джон, прочитав папки, спросил у отца: «А кто такой Волк?». Герцог помолчал: «Радикал европейский. Слава Богу, король Луи Филипп его в тюрьму отправил, пожизненно. Нет опасности, что он здесь, или в Ирландии начнет смуту поднимать».

-Курьер приехал, - продолжил ирландец, - из Европы. Сегодня он будет рассказывать о смерти Волка, о французской революции, и читать перевод «Манифеста». О'Брайен посмотрел на стальной хронометр: «Пошли, не стоит опаздывать».

-Завтра, - решил Джон, выходя вслед за ирландцем в светлый, апрельский вечер, - я папе записку оставлю, в церкви. Надо будет невзначай узнать, куда этот  курьер еще собирается. В Лондоне легко потеряться. Он, наверняка еще и на север отправится. Там его легче будет арестовать.

Он сдвинул на затылок свою старую, шерстяную кепку и поспешил вслед за ирландцем по Вентворт-стрит. Рынок уже разъезжался. Они прошли среди пустых телег, минуя торговцев, что складывали лотки, и свернули на Дорсет-стрит. Между домами было развешано белье. Пригнув головы, мужчины  исчезли в арке, что вела во двор.

В чердачной комнате было душно, плавали сизые слои дыма. Джон, усевшись рядом с О’Брайеном, оглядел собравшихся. Их было около трех десятков. Юноша хмыкнул:

-Никого нового. Этих людей я знаю, а вот курьер…, - у стола он увидел Гликштейна, еврея из Кельна, работавшего на табачной фабрике. Говорили, что он связан с европейскими радикалами, и участвовал в подпольном съезде, где, в прошлом году, был образован Союз Коммунистов.

О'Брайен толкнул Джона локтем: «Смотри, я ее раньше не видел. Хорошенькая».

Джон поднял голову и замер. Девушка, что говорила с Гликштейном, обернулась. Она была в скромном, темном платье, белокурые волосы стянуты в тяжелый узел. Синие, большие глаза посмотрели на Джона. Он почувствовал, что краснеет. Девушка была маленького роста, хрупкая, но Джон заметил, что руки у нее сильные, привыкшие к работе. На тонких пальцах красовались пятна чернил.

Гликштейн позвонил в медный колокольчик. Люди уселись, председатель пригладил седоватые волосы. «Добро пожаловать, - сказал Гликштейн, - мы рады приветствовать товарища, что приехала с континента, с вестями о французской революции. Надеюсь, вы понимаете, из соображений безопасности, мы не можем называть ее по имени…»

-Просто «товарищ Чайка», - улыбнулась девушка, - товарищ Гликштейн.

-Она и, правда, - подумал Джон, - похожа на чайку. Так же гордо голову поднимает. Какая она красавица.

Девушка села за стол, и, закинула ногу на ногу. Она была в крепких, потрепанных ботинках на шнуровке, в коротком, по щиколотку платье. Джон, отведя глаза, велел себе: «Не смотри туда». Однако все было тщетно. Он следил взглядом за ее стройной ногой, в темном, простом чулке. Девушка что-то говорила. Джон, даже не пытаясь слушать, любовался ее полными, розовыми губами,  вьющимися на виске белокурыми локонами.

-Гиацинты, - вспомнил Джон. «Папа маме подарил гиацинты, когда ей в любви объяснялся. Мама мне рассказывала. Господи, да о чем это я? Она курьер радикалов, надо за ней проследить, доложить папе…»

Он хлопал вместе со всеми, даже не зная, почему хлопает. Потом они тихо спели «Марсельезу». У девушки оказался красивый, высокий голос. У стены стояло старое, расстроенное фортепьяно. Чайка предложила: «Я умею играть, товарищи. У вас, наверняка, свои песни есть. Я подберу, по слуху».

-Вы первый раз в Лондоне, товарищ Чайка? - спросил О'Брайен. Гликштейн, укоризненно, отозвался: «Фрэнсис, разве ты у себя, в Ирландии, интересовался бы таким у курьера?»

-Я к тому, - ирландец весело подмигнул девушке, - что я мог бы показать товарищу Чайке город. Если она захочет.

Чайка только улыбалась. Джон, все любуясь ей, решил: «Никуда я ее не отпущу. Она, кажется, на меня тоже смотрит».

Полина давно заметила невысокого, стройного, светловолосого юношу, в потрепанной, но чистой, аккуратно зашитой куртке.  Лицо у него было загорелое. Прозрачные, светло-голубые, в темных ресницах глаза, напомнили ей те, что она видела у своей матери. Полина отчего-то покраснела. Свернув папироску, девушка рассмеялась. Сразу несколько мужчин зажгли спички.

Она выбрала ту, что держал юноша. Выпустив дым, Полина лукаво сказала: «У вас очень красивый загар, товарищ….»

-Джон, - он смешался, но все не отводил от нее глаз.

-Джон Брэдли, товарищ Чайка. Я седельщик, на воздухе работаю, вот и…, - Джон не закончил, а потом она присела к пианино. О'Брайен пустил по рукам оловянную флягу с виски. Они спели «Песню Диггеров», «Черного шахтера» и  «Фабричный колокол». Джон знал все эти песни. Мать выросла в Лидсе,  среди рабочих.  Он с детства помнил ее ласковый, убаюкивающий голос. Мать сидела рядом с его кроваткой, не касаясь мальчика,  - это было запрещено, - и пела, или рассказывала ему шахтерские легенды.

Откуда-то появилась скрипка, и они закричали: «О'Брайен!». Ирландец отхлебнул виски и сплюнул на пол: «Сейчас  здесь  будет совсем, как в дома, в Корке!».

Сначала они все-таки спели гимн «Молодой Ирландии», а потом  начались танцы. К девушкам сразу выстроилась очередь, их было меньше. Джон, разочарованно, подумал: «Она мне откажет, конечно». В открытое окошко была видна луна, всходившая над черепичными крышами Уайтчепеля. Играла скрипка, пахло виски, и табаком. Джон, вздрогнув, почувствовал прикосновение чьей-то руки. Чайка стояла совсем рядом. Он ощутил нежный, едва заметный аромат.

-Фиалки, - понял юноша. «Я был дурак. Конечно, фиалки. Их я ей и подарю».

-Вы танцуете, товарищ  Джон? -  спросила она. Чайка говорила по-английски с милым акцентом. Джон прислушался:

-Она не француженка. Однако у  нее очень хороший язык. Понятно, что она с  детства его знает, - он помотал головой и смешливо сказал себе: «Да какая разница. Все равно я ей куплю цветы и объяснюсь в любви. Прямо завтра. Только надо узнать, где она живет. Но я ее провожу, все просто».

-Конечно, товарищ Чайка, - Джон обнял ее за талию, и они закружились по комнате.