Рыцарь света - Симона Вилар

Юстаса приезд брата держал в напряжении. С одной стороны, он был доволен, что его сонный, нерешительный красавчик брат наконец-то соизволил принять хоть какое-то участие в делах отца и даже привел с собой значительный отряд булонских рыцарей. Однако Юстас всегда ревновал Стефана к Вильяму Душке. Ему казалось, что отец больше печется о правах недалекого Душки, в то время как Юстас вынужден всего добиваться самостоятельно. Душка же просто отсиживался в своем крошечном графстве и только изредка присылал королю рождественские поздравления и подарки. Именно он подарил Стефану этого глупого дога, это вместилище скверны, какое сейчас, обласканное рукой проклятого Плантагенета, трусило сюда, высунув язык и будто довольно ухмыляясь.

Но когда Юстас тронул шенкелем коня и хотел поехать навстречу возвращавшемуся с переговоров епископу Генри, пес остановился, оскалился и глухо зарычал. Принц сделал вид, что не заметил озлобленности пса.

— Кто это там смотрит на нас с барбакана Уоллингфорда? — спросил он, ни к кому особо не обращаясь.

Ему ответил восседавший рядом седой барон де Траси:

— Если вы имеете в виду рыцаря в шлеме с павлиньим пером, то это и есть сам Бриан Фиц Каунт, верный союзник Анжу.

— У него неприятный взгляд, — заметил Юстас.

— Кто бы это говорил, — услышал он веселый голос младшего брата. Но едва Юстас повернулся к нему, как Душка сразу перестал улыбаться.

Зато заговорил Стефан:

— Этого сэра Бриана Господь наказал за его измену своему королю ради кичливой Матильды. Ибо оба сына владельца Уоллингфорда, живущие в замкнутом мирке крепости, каким-то образом заболели проказой и, как поговаривают, ныне и на людей не сильно походят. Болезнь просто сожрала их. Вот сэр Бриан и смотрит на вас, Юстас, ибо не может понять, как мой сын, слывущий прокаженным, так долго жив и даже водит армии.

— Я не прокаженный! — гневно закричал принц. Грудь его бурно вздымалась, глаза под звеньями кольчужного капюшона казались черными от ярости. — Хотя вам бы, отец, хотелось, чтобы это было так. Тогда бы вы могли, невзирая на ваши преклонные лета, забирать у меня женщин.

Стефан посмотрел на сына. Тот выглядел ужасно, несмотря на свою воинскую выправку и облегавшую его крепкий торс сверкающую кольчугу. А вот его лицо… Юстас в последнее время совсем перестал следить за собой, его некогда аккуратная, холеная борода отросла какими-то серыми клочьями, но даже это не скрывало язвочек и струпьев, какие вновь воспалились, когда принц отказался от лечения. И этот его тяжелый, буравящий взгляд, исполненный ненависти. А ведь Стефан, по сути, старается для него. Ибо Вильям, даже прибыв помочь королю и брату, опять решительно отрекся от прав на английскую корону.

— Я несчастный отец, — медленно произнес Стефан, думая об обоих сыновьях.

Но Юстас принял это только на свой счет.

— Несчастный отец — это Бриан Фиц Каунт. А вы просто готовы подавить своих сыновей, унизить… убить. Забрать их жен. Эй, Вильям, наш престарелый негодник отец еще не заглядывал под юбку твоей Изабеллы? Тогда не спускай с нее глаз, если не хочешь, чтобы Стефан Блуаский утешился в ее постели, хотя он всем и каждому говорит, будто скорбит по почившей супруге. Но, видит Бог, хорошо, что мать не дожила до этих дней, и…

— Замолчи, Юстас!

Все же сыну удалось вывести его из равновесия. Стефан даже стал наезжать на него конем, и тот попятился, хотя все же закончил фразу:

— Хорошо, что Мод умерла до того, как узнала, что ее супруг стал прелюбодеем и сошелся с матерью своего внука!

Он выкрикнул это громко, и тут же между ним и королем с громким лаем метнулся дог Стефана. Лошадь Юстаса взвилась на дыбы, и ему пришлось натянуть поводья, сдерживая ее. И вдруг он повернулся к одному из стоявших в охране копейщиков, вырвал у него пику и с размаху метнул ее в собаку. Крики собравшихся смешались с воем пронзенного острием дога, с его затихающим жалобным поскуливанием.

Король с высоты седла смотрел на своего четвероногого любимца. Пожалуй, после того как его Фальк невзлюбил Юстаса, что-то подобное и должно было случиться. Юстас не оставлял в живых тех, кто ему мешал.

— Вы дурак, Юстас, — кричал старшему брату рассерженный Душка. — Отец единственный, кто пока поддерживает вас, а вы делаете все, чтобы разгневать его.

«Даже мой слывущий дурачком Вильям это понял, — грустно отметил король. — О Пречистая Дева, что же мне делать? Мой старший сын умен, но порочен, а младший недалек и робок, хотя и добросердечен. И один Господь ведает, что ждет Англию, когда меня не станет».

При этом он посмотрел туда, где, переправляясь через брод, на него оглядывался Плантагенет. А еще Стефану было горько видеть жалость в глазах своего циничного брата, епископа Генри.

А Юстас, отведя душу, даже повеселел. Он отъехал с Геривеем Бритто в сторону и указал на гарцевавшего на прекрасном, сером в яблоках коне рыцаря на другом берегу.

— Кто сей щеголь, у которого столь великолепный скакун?

Геривей насупился. Ему неприятно было узнать в рыцаре того наглеца, который вынудил его сдать Малмсбери. И он лишь проворчал, что это человек из свиты Херефорда.

— Разве? А я вижу на его алой накидке белого вздыбленного льва, герб Честера. Кстати, Геривей, что там слышно об отъезде Ранульфа на валлийскую границу? Неужели смелый северный граф так запуган коротышкой Плантагенетом, что позволит диким валлийцам завладеть своими землями? Насколько я знаю, Генрих довольно скуп, когда дело касается раздачи земельных владений. Вон и наш дядюшка Генри заметил, что переговоры затягиваются, ибо Генрих требует, чтобы были упразднены все созданные за годы правления Стефана замки, а их владельцы изгнаны. Кстати, надо сделать так, чтобы об этом узнало побольше людей, и тогда поглядим, кто из союзников Плантагенета станет за него сражаться, если их лишат захваченных ранее владений.

Юстас готов был говорить о чем угодно, только бы не думать о сложных отношениях с отцом. Проклятый старый прелюбодей! Он забрал у него Милдрэд! Приказал увезти ее, словно хотел приберечь для себя. Однако ссора короля и принца изрядно вредила их делу. Они действовали разобщенно, в то время как Плантагенет диктовал им условия. И еще неизвестно, к чему приведут все эти переговоры, а враг вот он — рукой подать.

Об этом и сказал Юстас на вечернем совете, настаивая на сражении, угрожал, обзывал людей трусами. Но этим только еще больше настроил их против себя.

— Ваше преподобие, — повернулся принц к епископу Генри, — вы ведь сами говорили, что Генрих очень хитер. Неужели вы поверили, что с ним о чем-то можно договориться?