Сталин и заговор Тухачевского - Валентин Лесков

Несмотря на грубость, невежество и очевидность обмана, постановка Ежовым спектакля военного заговора заворожила «стреляных воробьев» революционной борьбы и гражданской войны и опытных полемистов во внутрипартийных дискуссиях и оппозиции. Как кролики, они смотрели в змеиные очи великого вождя и смиренно ждали, когда их схватят и проглотят. Иначе, чем массовым обалдением, это состояние не назовешь». (С. 31-32.)

«В таком же духе прошел и второй день заседания. Над всеми царил дух обреченности, покорности и ожидания. В общем, из Свердловского зала после двух дней заседаний своим ходом вышло меньше половины высших военачальников Красной Армии, а другая половина под охраной ежовской команды оказалась уже на Лубянке». (С. 31.)

«Вернувшись в Ленинград, в академию, я ощущал полную опустошенность; дни за днями шли слухи, что новые и новые мои руководители и товарищи исчезают в неизвестности».

10 мая и сам К. Полищук тоже оказался арестован. Его заключили в ленинградскую тюрьму «Кресты». Начался для него собственный долгий путь хождения по мукам.

Таковы эти интересные воспоминания, имеющие большие достоинства: яркое изображение Сталина и его товарищей, колоритная передача духа времени, множество конкретных ценных деталей, определяющих ситуацию. Вместе с тем явственно видны недостатки. Автор несомненно грешит против психологии и фактов истории. Отметим эти моменты:

1. Смешно слышать, что во времена Сталина «не было конкретных случаев вредительства», что они-де не были «засвидетельствованы»! А кто их, собственно, должен «засвидетельствовать?! Сам диверсант, явившись для этого к нотариусу или в редакцию какой-то газеты? Но такого еще ни в одной стране мира не водилось, если не говорить о немецких разведчиках после Второй мировой войны, которую Германия проиграла, да еще о высокопоставленных предателях в СССР, разваливших страну! И потом, из чего это следует, что актов вредительства принципиально не было? Что же, прекратилась классовая борьба? Империализм стал ручным? Возлюбил вдруг коммунистов, своих заклятых врагов? Решил помогать им строить социализм? Распустил армии и разведки? Как будто нет! Вся история с 1917 г. (включая день сегодняшний) это доказывает! И очень характерно вполне откровенное признание-призыв официальной программы „Русской национал-фашистской революционной партии“, созданной в 1933 г. в США беглым деникинским офицером и „графом“ А. Вонсяцким: „Помните твердо, братья фашисты! Мы вредили, вредим и будем вредить“. (М. Сейерс, А. Кан. Тайная война против Советской России. М., 1947, с. 394.) Эта партия, как и многие другие партии буржуазного профиля, действовала в тесном контакте с немецкой и японской разведкой и снабжала их шпионской информацией, которую собирала в СССР.

Есть и другое возражение. Если все процессы при Сталине являлись «липой», то почему же стенографические отчеты их до сих пор не переизданы?! Ведь каждый тогда сможет прочитать — и сам убедиться в пресловутой «липе». Однако этого почему-то делать не хотят! Но на слово верить никто не обязан! 2. Зачем Сталину была нужна «игра на публику»? Для возбуждения «кровавых эмоций»? А зачем нужны последние? Что они могли дать? Если процессы являлись «липовыми», убедить они никого ни в чем не могли! Кроме того, о каких «кровавых эмоциях» могла идти речь, если по процессу «Промпартии» (1930) обвиняемые казнены не были, но получили лишь 10-летние сроки заключения?!

3. Автор сам себе противоречит в попытке представить Сталина «тираном», а военачальников — безобидными барашками. Так, в одном месте он говорит: «Все мы понимали, что происходит». А в другом: в зале собрались «слепые люди», «изувеченные культом личности», которые «не хотели думать, критиковать, анализировать». Кто же в такую сказочку поверит?! Слишком долго шла в партии фракционная борьба, явная и тайная, слишком много тайно читалось оппозиционных материалов (Троцкого, Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рыкова и др.), слишком много существовало тайных оппозиционных кружков (в партии, комсомоле, НКВД, армии), чтобы поверить, что в войсках могли существовать «тишь и гладь, да божья благодать». Не могло такого быть! Особенно при яростном честолюбии людей, зависти, ослеплении, фракционной и личной злобе! Нет, высшие командиры (на уровне начальников округов и их заместителей, комкоры и комдивы, руководящие работники штабов и политорганов) думали, анализировали, обсуждали, критиковали в своем кругу — и Ворошилова, и самого Сталина! И последним они не верили! Полищук отлично это знает! И потому не сообщает, что же он и другие делали после заседаний: где собирались, о чем беседовали, в какие кучки группировались, что предпринимали! И старается создать ложное впечатление, будто высшие командиры «как кролики» (??) смотрели на Сталина «и смиренно ждали, когда их схватят и проглотят». Трудно в такое поверить! Люди, которые в силу профессии привыкли действовать, бороться с препятствиями, рисковать головой, не могли столь смехотворно вести себя! Тем более что за предыдущие годы начитались оппозиционной литературы! Не могли они также не понимать самой простой вещи: что пока они находятся на свободе и при войске, шансы на спасение еще есть, ибо можно поднять восстание, с надеждой на успех больший, чем была у какого-то Антонова, бывшего начальника милиции (!) на Тамбовщине! А вот если струсят, тогда все, тогда — крышка! Если они это понимали, то тогда обязательно должны были действовать! И, конечно, действовали! Недаром же Блюхер, этот лучший друг Гамарника, «был сверхозабочен, тревога сквозила во всех его движениях»! Имелись, понятно, основания! Как старший по званию среди военных, направлять всю закулисную операцию должен был именно он! Больше некому! Пустить дело на самотек он не мог! Его собственные связи с арестованными грозили эшафотом! Так что выбирать не приходилось! Тем более что в 1930 г., во время коллективизации, он, как считали на Западе, уже пробовал устроить заговор, но тогда из него ничего не получилось. Сталин, однако, не посмел в то время привлечь Блюхера к ответу из-за большой его славы и крайне сложной общей ситуации! (Роман Гуль. Красные маршалы. М., 1990, с. 204-206.)

Не случайно, конечно, Полищук в своих воспоминаниях не цитирует документы, не приводит списка арестованных военачальников, не указывает даже, в каком порядке хватали их и по каким обвинениям. Не случайно и то, что он не желает приобщить подлинные цитаты из показаний Тухачевского, Якира и других арестованных, которые они читали в день заседания Военного совета. Показания эти были очень реалистичными, а вовсе не отличались «грубостью, невежеством и очевидностью обмана». Если бы это было на деле так, уж, конечно, Полищук с удовольствием бы их процитировал! Однако не желает! Разве не ясно, почему?! Боится разоблачения собственных махинаций!