Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне - Лора Жюно

под руку Жюно, стал прохаживаться с ним и говорить о том, что его занимало. Потому что Наполеон очень хорошо знал сердце человеческое и не стал бы дотрагиваться до тех струн, которые были беззвучны в эту минуту. Он спросил Жюно, как тот пришел в Тюильри.

— Пешком, — отвечал муж мой и рассказал, как крики и стоны мои выгнали его из дома, где осталась вся душа его.

Никогда Наполеон не думал ни об одном самом легком вопросе, не проанализировав вполне всех его последствий.

— Могу ли я спросить у тебя, — сказал он Жюно, — для чего десять раз в минуту глядишь ты в окно, стараясь увидеть, не идет ли кто под воротами? Как же ты хочешь, чтобы пришли искать тебя здесь, когда люди твои не знают, где ты, а офицеры твои видели, что ты ушел в домашнем платье? После того что ты рассказал мне, они скорее подумают, что ты пошел топиться!

Он призвал кого-то:

— Пусть рассыльный лакей немедленно идет к госпоже Жюно и осведомится, разрешилась ли она. Если нет, то пусть скажет, что генерал Жюно у меня.

Бонапарт опять взял моего мужа под руку и продолжал разговаривать с ним так добродушно и трогательно, что Жюно пришел в умиление и почти плакал. Он, конечно, любил своего генерала, этого обаятельного и удивительного человека, но когда Наполеон в такие минуты и так разделял душевные страдания, он должен был покорить сердце всякого, и даже того, кто не был еще предан ему телом и душою. Этот день, если я могу так выразиться, сковал и без того крепкую связь, соединявшую Жюно с Наполеоном.

Но у Жюно были свои приверженные к нему и любящие его люди. Видя, что он уходит из дому в состоянии, близком к помешательству, камердинер Гельд, самое честное и верное создание, сначала провожал его глазами; потом, видя, что он идет к Королевскому мосту, бросился за ним, без шляпы и в чем был, и возвратился домой, только когда увидел, что генерал его пошел в Тюильри. Он тотчас сказал об этом Лаборду, старшему адъютанту Жюно.

Уже три четверти часа Жюно был с Первым консулом, который удерживал его, опираясь на его руку и заставляя оставаться в дрейфе, тогда как ему хотелось пуститься в открытое море и узнать, чем закончились страдания его жены. Курьер еще не мог возвратиться, когда Жюно, обыкновенно смелый в такие минуты, потому что Первый консул был добр к нему, начал умолять осведомиться, не пришел ли посланный слуга.

— Мне сказали бы об этом, — сказал Первый консул. — Будь спокоен.

Он увлек его еще дальше, и наконец они оказались в галерее Дианы. Там беспокойство Жюно сделалось уже так сильно, что Наполеон много раз смотрел на него с каким-то изумлением и повторял тихим голосом:

— О, женщины, женщины!..

Наконец, когда Жюно готов был уже вырваться, не слушая ничего, он вдруг увидел в конце галереи господина Лаборда; тот бежал так быстро, что едва мог говорить; лицо его сияло радостью.

— Генерал! — почти кричал он. — Госпожа Жюно разрешилась и вполне здорова.

— Теперь ступай поцеловать свою дочь! — сказал Первый консул с ударением на последнем слове. — Если бы жена твоя родила мальчика, это сказали бы тебе тотчас; но прежде поцелуй меня.

И Наполеон с чувством сжал его в своих объятиях.

Жюно смеялся, плакал и уже собирался бежать домой, когда Наполеон остановил его:

— Что это ты, чудак! Неужели хочешь простоволосым бежать по улице?..

Жюно вернулся в кабинет Первого консула, где оставил свою круглую шляпу, потому что еще не настали дни, когда князь Невшательский приходил к императору даже в три часа утра не иначе как с застегнутыми пуговицами, в парадных сапогах и со шляпой с пером под мышкой.

— Передай мою дружбу[115] жене, Жюно! Скажи ей, что я дважды сердит на нее: во-первых, за то, что она не родила солдата для республики, а во-вторых, за то, что заставила меня проиграть заклад Жозефины. Я, однако, буду кумом ее и твоим, мой старый друг!

И он еще раз пожал дружески руку Жюно.

Я желала бы изобразить всю радость и восторг мужа, когда он прибежал ко мне. Крошечное личико дочери его было залито такими радостными, чистыми слезами, что всякий мог видеть, как он счастлив, хоть и не произнес еще ни слова. Потом он кинулся на колени подле моей постели, взял мои руки, целовал их, благодарил меня за дочь, за свою маленькую Жозефину. И это прелестное создание, как бы в ответ на знаки любви его, которой не могло еще понимать, лишь показывало отцу совершенное сходство с ним в чертах[116].

Несмотря на свою безумную радость, Жюно заметил, что какая-то печаль угнетает мое сердце, и совсем не от страданий, перенесенных мною.

— Что с тобой? — спросил он, снова целуя меня.

— Ничего: излишнее счастье.

— Я знаю тебя, Лора! В глазах твоих слезы, ты страдаешь, и страдаешь сердцем. В чем дело?

Я глядела на него, не отвечая ни слова; щеки мои покрылись слезами, но я не хотела говорить. Господин Марше, который переодевался в своей комнате, вошел ко мне в эту минуту.

— Как? Опять?.. — сказал он мне. — Любезный генерал, побраните свою жену!.. Ваше теперешнее занятие дает вам на это еще больше права (Жюно держал в руках свою дочь, целуя пеленки, свивальники и ее саму столько раз, сколько секунд в минуте). Извольте знать… А вы, госпожа Жюно, не делайте мне знаков: это вас не касается… Извольте знать, генерал, что как только эту молодую мать (которую, впрочем, рекомендую вам как героиню самую мужественную и самую великодушную, какую мне случалось видать за сорок лет моей практики) уложили в постель и она услышала, что вас нет дома, она послала за вашим отцом, чтобы он благословил вашу дочь. Ваша мать уже благословила ее. Господин Жюно, за которым ходил я сам, стал отказываться, когда узнал, что родилась девочка.

— Стоило так страдать и кричать, чтобы родить девчонку! — сказал он. — Что муж ваш станет делать с этой крикуньей?.. А Первый консул?.. Разве для того женит он своих генералов, чтобы не иметь мальчиков!

— Признаюсь, генерал, если б я имел над вашим отцом больше власти, чем акушер, я, может быть, поступил бы строже… Впрочем, — продолжал он, улыбаясь, — ваша маменька взялась сделать ему выговор, и, я думаю, он уже не возобновит своих нападок. Я рассказал вам все откровенно, потому что это дело касается моего искусства, а госпожа Жюно очень