Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне - Лора Жюно

первым родам, и потому совсем не удивительно, что я боялась. Четвертого января ночью у нас случилась тревога, и свекровь моя, которая не раздевалась перед сном уже несколько дней, прибежала ко мне. Но минута еще не наступила. Послали за доктором Марше, он явился и сказал, что надобно ожидать и дальше, но не более суток или двух. Предписав мне спокойствие и сон, он ушел.

Я заснула. Большую часть следующего дня я была задумчива, исполнила все обязанности религии, написала письмо матери, потому что она запретила мне ездить в карете, а я не могла и думать, чтобы в гололедицу, в дурную погоду, совершить дальнее путешествие к ней пешком, не подвергая себя опасности[113]. Затем я начала устраивать колыбель и все необходимое для ребенка; это занятие еще не было окончено, как моя печаль, опасения и страх прошли совершенно. В этом маленьком чепчике с голубыми лентами и в этой рубашке я явственно представляла себе небольшую розово-белую головку и пухленькие ручки. Жюно пришел ко мне, когда я, облокотившись на колыбель, пребывала в каком-то восторженном состоянии. Он всегда понимал меня сразу; когда я сказала ему, от чего пришла в такое умиление, он поцеловал меня с нежностью, и я очень гордилась этим: ведь я готовилась быть матерью его ребенка!..

Мысли мои вдруг сделались светлы. Я не только не чувствовала страха, но даже нетерпеливо ждала первой боли, и когда наши друзья собрались в гостиной, то увидели меня веселой и радостной.

В тот вечер за ужином у нас была госпожа Гамелен, одаренная оригинальным, живым умом. Тогда еще молодая, веселая, пылкая, она любила посмеяться и склоняла друзей своих к искренней радости. У нее был редкий дар: необыкновенная естественность в обращении и в словах. Многие подражали ей в этом, потому что она была тогда знаменита в свете, но все подражания оказывались слабы и бледны. В уме ее было много злости, и часто у этой злости, как у кошки, имелись острые длинные когти. Но я думаю, что, как и все кошки, она выставляла их только в тех случаях, когда ей наступали на лапу или на хвост.

Мы веселились весь вечер. Свекровь моя с радостью видела, что я забыла о критической минуте; по своей опытности она знала, что эта минута недалека, и восхищалась тем, что я смеюсь с такою искренностью. Мы сели за стол, и веселость удвоилась за индейкой с трюфелями, пирогом, мадерой и шампанским.

Наконец, настало время вынимать боб. Генерал Сюше сидел подле меня; не помню теперь, кому из нас с ним выпало королевство: с тех пор произошло столько перемен в настоящих королевствах, что простительно забыть об этом. То ли генерал сделался королем и избрал меня королевой, то ли я избрала его королем, но он начал произносить в честь меня приветствие, да так смешно, что я долго хохотала. Потом я встала, чтобы отвечать, со стаканом воды в руке[114], и вдруг вскрикнула и упала на стул, а стакан выпал из моих рук. Боль, какой не знала я прежде, вдруг схватила меня так страшно, так неожиданно и жестоко, что я побледнела, закрыла глаза и готова была умереть. Но нет, румянец тотчас возвратился на мои щеки, я подняла ресницы и увидела Жюно, бледного много больше меня: он еще держал в руке бокал с шампанским, как и все другие, и глядел на меня со страхом. При взгляде на эти лица, еще веселые, но уже встревоженные, я снова почувствовала приступ веселости и опять начала хохотать.

Свекровь моя, которая внимательно следила за мною с самого утра, подошла к моему стулу сзади и сказала потихоньку:

— Дайте мне руку, Лоретта, и пойдемте в вашу комнату.

— Нет, нет! — возражал Габриэль Сюше. — Королева не должна уходить от нас.

И он начал рассказывать такую смешную сказку, что мною опять овладел безумный смех, как прежде от слов брата его. Это продлило мое веселое состояние на несколько секунд, но та же боль, как в первый раз, снова пронзила меня и на этот раз уже с такою силою, что я с судорожным движением схватила генерала за руку и готова была сломать ее.

Свекровь велела сыну увести меня и послать карету за Марше.

— Схватки такие частые, что жена твоя верно родит через час или через два, — прибавила она.

Любопытно было видеть такого человека, как Жюно, в одну из подобных минут. Он вел себя как самый смиренный мещанин с улицы Сен-Жак — велел заложить лошадей, побежал сам в мою комнату, узнал, натоплена ли она, звал слуг, отдавал им пятьдесят приказаний, которых сам не понимал, и возвратился ко мне, уже думая услышать крик своего сына. Но в этом отношении я не очень спешила. Прошло не менее десяти минут, прежде чем я закричала в третий раз. Жюно побледнел, подбежал ко мне, схватил меня и почти стащил со стула.

— Нет, нет! — не переставал говорить Сюше. — Не уходите. Мы должны достойно встретить твоего сына. Вот шампанское, которое умнее всех беарнских бабушек.

— А если это дочь? — возразила я, потому что боль прошла, и я опять могла говорить.

— Это мальчик! — кричал генерал.

— Это мальчик, мальчик! — кричали все вокруг.

— Это дочь! — сказала я нетерпеливо, в нервическом раздражении своем топнула и повторила, рассердившись окончательно: — Это дочь!..

— Хорошо! Об заклад! — сказал генерал.

— И каков же наш заклад? — спросила я Сюше.

— Назначьте сами, — сказали оба брата. — Мы отвечаем пополам.

— Хорошо, вы подарите мне букет роз, если я выиграю. — Не помню сейчас, что я должна была отдать, если б проиграла.

— Прекрасно! — Генерал поцеловал мне руку, и Жюно увлек меня в мою комнату, куда пошли со мною только женщины.

Там произошла новая суматоха. Вокруг меня было одиннадцать женщин, которые все давали советы, как сделать, чтобы я меньше страдала.

— Обнимите вот это, — сказала одна, подводя меня к колоннам моего алькова.

— Нет, нет! — кричала другая. — Ей не нужно двигаться: это может причинить боль и ребенку, и ей.

— Я тоже так думаю, — сказала моя невестка. — Я часто видела ужасные происшествия в этих обстоятельствах. Вообразите, что однажды…

— Молчать! — резко прервала ее моя свекровь. — Вы с ума сведете ее вашими рассказами!

— Нет, когда я родила, — возвысила голос еще одна дама, — я…

— Сударыни! — снова заговорила свекровь. — Когда приедет Марше, думаю, он захочет, чтобы его оставили здесь одного.

Когда добрый доктор Марше вошел в мою комнату и увидел, что она набита людьми и загромождена колыбелью,