Темная сторона демократии: Объяснение этнических чисток - Майкл Манн

массовую партию, а это, как-никак, идея XX века. Как и в Москве, Пекине, Ханое, они стремились построить современную индустрию (рубежи были обозначены в 4-летнем плане). Но все это относилось к будущему. В реальности не существовало даже зародыша нового общества. В «Немецкой идеологии» Маркс, переосмысляя прошлое, рисует идеал нового коммунистического общества — «утром охотник, днем рыбак, вечером критик». Эту буколическую утопию свободного крестьянского труда красные кхмеры поставили с ног на голову, создав лагеря, где трудились рабы.

Выжившие вспоминают о лагерной охране как о «невежественных крестьянах… диких и безграмотных», «злобных тварях, с сумеречным сознанием и с промытыми мозгами». Нгор (Ngor, 1988: 158) вспоминает, что охранники никогда не произносили слова «коммунизм». А самих себя, по его словам, они считали «людьми мести». «Единственное, что они усвоили: город — это враг, горожане вроде нас — бывшие господа. И наконец пришел час расплаты. Вот что такое кхмеры: коммунисты наверху и “люди мести” внизу». Один охранник объяснил это так:

Мы освободились от богатеев и феодалов. У нас есть свобода и справедливость, свобода и справедливость. Все люди равны. Не будет ни бедных, ни богатых. А еще мы разрушили ложную веру. Бог! Бог! — все это полная чушь.

Классовая ненависть извергалась, как вулкан:

Ну и как вам сейчас, буржуи? Где были вы, когда мы страдали, мучились в джунглях, когда мы воевали с американцами и их прихвостнями? Вы жили в хороших домах, спали с женами в удобных постелях, вы издевались над нами, когда мы освобождали страну от французского, японского, американского империализма. Вы и тогда нам были не нужны, а сейчас тем более. Нет смысла сохранять вам жизнь, и ваша смерть — невелика потеря (Pran, 1997: 13, 59, 130–131).

Последняя фраза стала максимой движения красных кхмеров — извращением марксистской теории трудовой стоимости. Только крестьяне производили стоимость; все работающие вне сферы материального производства не стоили ничего и заслуживали смерти. Врачей убивали как паразитов и нахлебников — только народная медицина могла лечить людей:

Нам не нужна технология капитализма. Она нам совсем не нужна. Наша школа — это крестьянское хозяйство. Наша бумага — это земля. Плуг — это наше перо… Если ты умеешь пахать землю и рыть каналы — это и есть диплом о твоем образовании… Нам не нужны капиталистические профессии!

Тюремный охранник излагал слово в слово доктрину красных кхмеров: разрушить все и начать с нуля. Кхмерский принцип «Трех вершин» гласил: «Независимость, опора на собственные силы, наша судьба — в наших руках» (Ngor, 1988: 139,161).

Коллективизация не должна была быть запятнана индивидуализмом, обособленностью, иностранным влиянием. «Красные кхмеры учат: не поклоняйтесь родителям и будьте свободными от них». Дисциплинированное единство — вот, что должно стать твоим идеалом. Все должны одеваться одинаково, питаться одинаково, повторять одни и те же лозунги, одинаково думать. «Никто не смеет задавать вопросы “Ангке”», — провозгласил один из идеологов. «Если у тебя появились сомнения в идеях “Ангки”, тебя отправят в лагерь по перевоспитанию» (то есть убьют) (Pran, 1997: 156, 30; ср. Margolin, 1999: 603–605). Опыт партизанской войны отразился в риторике «вечной войны». Нгор (Ngor, 1988: 197) пишет: «“Борьба” стала фигурой речи, так же как и “фронт”. Так стали называть крупные народнохозяйственные проекты, такие как строительство ирригационных систем. “На фронте борьбы” мы не просто работали, мы “сражались” или “вели наступление”. Например, “успешное наступление в битве за посевную” или “победа над силами природы”». Отзвук маоизма слышится здесь отчетливо.

Политическая тюрьма S-21 стала школой для идейных убийц, для тех, кто решительно и дисциплинированно исполнял приказы, не давая воли собственным чувствам, таким как месть или садизм. Надсмотрщики, следователи, палачи создавали субгруппу, которая в соответствии с идеологией режима воспринимала заключенных как заклятых врагов. Любое сомнение в этом непреложном факте оценивалось как измена общему делу. Колеблющимся приходилось убивать «через не могу». Дэвид Чандлер признается, что с трудом может проанализировать их мотивацию. Он задается вопросом, не есть ли повиновение приказам особая, специфическая черта этого народа, но потом приходит к заключению, что большинство обычных людей, попавших под такое социальное давление, действовало бы точно так же (Chandler, 1999: 141). Большинство расправ происходило в не столь официально значимых учреждениях, как элитная тюрьма S-21. Солдаты убивали более жестоко, более анархически, более разнузданно. Годами они воевали в полупартизанской армии, вооруженные легким стрелковым оружием, действовали из засад, прибегали к террору. Такая тактика войны сама по себе отбирала беспощадных и умелых убийц.

Исследователи спорят, до какой степени геноцид был государственной политикой. Барнетт (Barnett, 1983) считает это «централизованной диктатурой», поскольку радикальные политические решения осуществлялись через государственный террор по всей стране и из единого центра. Кирнан (Kiernan, 1996: 27) пишет: «Власть, сосредоточенная в руках ЦК Коммунистической партии Камбоджи, была беспрецедентной». Тион (Thion, 1983: 91) утверждает прямо противоположное:

Никогда ЦК не имел полного контроля над национальной экономикой, государственным управлением, армией, партией, возможно даже и политической полицией, тюрьмой S-21., Власть была мешаниной политических фракций, парамилитарных союзов, региональных элит, личных связей. Вся эта свора непрестанно боролась за влияние, стремясь оттеснить и уничтожить друг друга. Государство кхмеров никогда прочно не стояло на ногах.

Продолжаются споры о пределах властных полномочий центра и регионов. Беккер (Becker, 1998: 173–177, 209) пишет, что только ЦК вырабатывал общегосударственную политику и контролировал половину армейских дивизий. Но, как уверяет исследовательница, ЦК подчинял себе не более 6–7 региональных партийных секретарей. При этом у каждого регионального царька была своя маленькая армия, которая подчинялась исключительно ему. В свою очередь, у регионалов не было контроля над трудовыми лагерями. Лагеря находились в подчинении зональных партийных триумвиратов — «троек» (Vickery, 1983: 104). Были и диктаторы местного масштаба, действующие по собственному усмотрению, а не по указаниям центра (Yathay, 1987: 168). Беккер (Becker, 1998) считает, что чистка региональной партийной власти была отчаянной и безуспешной попыткой центра выстроить вертикаль власти. Камбоджа так и не стала в полной мере централизованным государством.

Майкл Викери (Vickery, 1983) обращает внимание на различия между регионами. На юго-западе всем распоряжались ставленники Пол Пота, на востоке страны либеральная партийная власть была более ориентирована на Вьетнам. На юго-западе в трудовых лагерях беспощадно «перевоспитывали» бывших горожан, убивая их за малейшее неповиновение. Вначале это не планировалось как политицид: заключенных не доводили до смерти непосильной работой, достаточно хорошо кормили, такой лагерный режим хотя бы обеспечивал выживание. Если бы Камбоджа была тоталитарной страной (или хотя бы централизованной, по мысли Барнетта), то