Страсти по Фоме. Книга 1 - Сергей Викторович Осипов

был почти спокоен. Это не было спокойствием победителя. Он действительно не знал, как все сложится, да и складывалось все против него, но не было никакого сожаления и беспокойства ни о чем. Двум смертям не бывать, не ужиться двум пернатым в одной берлоге, усмехнулся он.

Кроме того, Ассоциация, общение с Доктором, их схватки дали ему кое-что, напомнили о некоторых динамических стереотипах. Так что он боялся только одного: изменить себе в священном деле — поединке. Но всего этого не скажешь Мэе.

— Но ты же молилась за меня? Теперь я абсолютно спокоен, — сказал он. — Наше дело правое, мы победим!

— Вы опять смеетесь…

— Ничуть!

Фома посмотрел на канделябр в форме трехглавого дракона над кроватью. В раскрытую среднюю пасть чудовища он заранее поставил еще одну зажженную маленькую свечку, кроме тех, что стояли на головах дракона. Теперь пламя маленькой свечи колебалось, в то время как другие горели ровно; слушаки были на месте. Он убрал свечу и заткнул пасть дракону красным покрывалом. В неярком свете свечей получилось красиво: из пасти дракона лилось красное вино.

— Зачем?

— В изголовье его пурпурные ткани, вытканные дщерями Кароссы…

— Словно кровь…

— Кстати, кому ты молилась?

— Богу, кому же еще?

— А как вы здесь его зовете?

— Никак. Разве может быть у Бога имя? — удивилась Мэя. — У вас он как-то называется?

— О, у нас написано столько историй про Бога! — сказал Фома. — Столько дано ему имен! Самое меньшее девяносто девять! Но настоящее имя Бога — девятьсот девяносто девять имен!

Он усмехнулся.

— Пока. Думаю, что и это не предел.

— Девятьсот девяносто девять имен Бога?!

Мэя недоверчиво посмотрела на него, не шутит ли он опять, но Фома был серьезен.

— Но зачем же столько? И как их запомнить?

— Каждый выбирает свое, наиболее близкое, и пользуется им. Остальные вспоминает только по большой нужде, если вообще вспоминает.

— По большой нужде? — страшно удивилась Мэя.

Фома захохотал:

— По необходимости, Мэя, по большой необходимости, конечно! Извини!

— А как вы называете своего Бога?

— Я? — удивился Фома.

Он никогда напрямую не обращался к Богу, поминал только, что называется всуе.

— Я — никак!.. Ну, то есть быстро!

Он не молился в том, привычном, понимании; мгновенная концентрация — и все!

— У вас, наверное, мало времени?

— А у вас его что — много? — хмыкнул Фома. — Строго говоря, времени вообще нет. Это иллюзия, такой коллективный самообман: «я приду к тебе завтра!..» Никакого завтра нет. Впрочем, это долгий разговор. Давай-ка спать, завтра веселый день!

— Завтра же нет!

— Умничка! Но сейчас есть, и сейчас нужно спать!

— А у вас все так молятся: раз — и все?

— Нет, у нас молятся так же, как и у вас.

И Фома заунывно застонал какую-то дребедень:

— Ааа… анана-ка, каляка-маляка, бутылка-копилка, здоровье коровье, даму для amour, смерти без сраму!.. — вот так примерно!

Мэя смеялась до слез.

— А вы что, выродок? — спросила она.

— Пожалуй, — вдруг взгрустнул Фома. — Наверное, многие так и считают.

— Ой-е-ей! — Мэя подлезла к нему. — Извините, граф, я больше не буду!

Есть что-то невыносимо эротическое и нежное, как в картинах и поэзии прерафаэлитов, когда к вам в постели на «вы». Едва ощутив это, Фома задул свечи. Кровь дракона стала черной…

… — А ты правда женишься на мне?

— Вернее, чем существует твоя земля…

Проснулся он оттого, что Мэя опять плакала. Плакала тихо, стараясь его не разбудить, почти неслышно. Поэтому он и проснулся. Мэя лежала спиной к нему, и Фома, прислушавшись, услышал, как она что-то горько и тихо пела, какую-то обиду или боязнь.

— Та-ак, — протянул он. — А теперь что? Песни Кароссы печальной?

— Я боюсь, — прошептала она и, видя как он нетерпеливо дернул плечом, добавила:

— Нет, не завтра… Я Волглу боюсь.

— Это кто еще такая?

— Это лярва такая дурной любви.

— А почему же раньше-то ты ее не боялась?

— Раньше меня заставляли, я совсем не хотела. А теперь хочу-у-у! — зарыдала Мэя в голос.

Детский сад!.. Фома даже растерялся.

— Ну-ну, успокойся, — неловко утешал он. — Ничего плохого в этом нет, по-моему.

— Да-а! — хлюпала она носом. — Она знаешь какая!.. Может, хуже даже Хруппа. Мерзкая! Скользкая! Вонючая-ааа! — запричитала Мэя опять.

— Да ты-то откуда знаешь?

— Она мне приснилась! Нам ее показывали в монастыре, картину, и нюхать давали!

— Нюхать картину?

— Нет, ее часть! Она оставляет иногда после своих появлений следы, кусочки слизи.

— Муть какая-то! — чертыхнулся Фома. — Ну и что она делает, эта твоя Вобла?

— Волгла-а, ууу!..

Мэя была расстроена всерьез, на заплаканном лице отвращение сменялось страхом.

— Она всасывает. Ой, мамочки, опять! Я уже чувствую!..

Так, решил Фома, если продолжать эти бессмысленные расспросы, истерика разбудит саму себя и он точно не выспится.

— Как, говоришь, зовут твою Воблу? — спросил он, крепко взяв ее за трясущееся плечо. — Да отвечай же! — тряхнул он сильнее.

— Волгла!

— Я завтра же с ней поговорю! С утра. Скажу, чтобы отстала от тебя! Все, спи!..

Если бы Фома сказал, что завтра он поцелует при всем честном народе Скарта и попросит у него прощения, то вряд ли добился бы большего эффекта. Мэя замерла на полуслове. Сомнение и надежда боролись в ней так сильно, что кровать шаталась, словно в любовной