Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– А я здесь валяюсь, как непроходимый лентяй, – огорчённо сетовал Тагиров. – Значит, заложили? В добрый час, в добрый час!.. Как почувствую себя лучше, обязательно схожу, посмотрю. До снега и мороза закончить бы кладку стен, а внутреннюю отделку можно провести и зимой. Спасибо, Гульшагида, за хорошую весть!

– В этих хлопотах есть и ваша доля, отец, – сказала Гульшагида. – Вы посмотрели бы сейчас на Алексея Лукича!.. Помолодел лет на двадцать, откуда энергия взялась!

– Большое дело молодит, Гульшагида, это – закон для человека. Смотрите, – предупредил он сына и невестку, – не растрачивайте жизнь и силы по мелочам! Нет на свете ничего горше раскаяния в том, что жизнь израсходована на пустяки. Горькая участь Салаха Саматова – предостережение для всех. А ведь его нельзя назвать бездарным.

Всё же Янгура, возможно спасая себя, помог Салаху незаметно исчезнуть из города накануне суда чести. Куда он уехал, где устроился – никто не знал. Впрочем, никто и не искал его. Он не нужен был людям.

– Отец, – спохватилась Гульшагида, – я ведь принесла вам цветы. Совсем забыла за разговорами…

Взяла пустую вазу со стола, вышла на кухню. Вернулась с огромным, пышным букетом. Комната наполнилась освежающим ароматом.

– Где ты берёшь каждый раз такие замечательные цветы? – удивлялся Абузар Гиреевич, вдыхая аромат цветов.

– Я ведь говорила вам – у меня есть давнишний знакомый садовник, Муртаза-бабай, – который уже раз объясняла Гульшагида, довольная тем, что доставила радость свёкру. – Может, ещё помните, он лежал у нас с гипертонией…

– Тыпыр… Тыпыртай Муртаза… Ну как же, отлично помню! Так вот кто этот садовод – золотые руки… – Абузар Гиреевич, надев очки, расхаживал вокруг стола, рассматривая каждый цветок в отдельности. – Посмотрите, какое совершенство! Наверное, этот сорт выведен самим Муртазой. Ай-ай! – Абузар Гиреевич выпрямился, опёрся ладонью о край стола. – Вы слышите, народ – это великий художник! Он не довольствуется только красотой, созданной самой природой. Человек разнообразит красоту, придаёт ей новые формы. Народ рождает великих поэтов и художников – тысячи таких мастеров своего дела, как цветовод Муртаза или столяр Лотфулла. Мы все вышли из народа и обязаны служить народу до последнего вздоха… – Абузар Гиреевич подошёл к книжным шкафам: склонив голову набок, полюбовался ими, погладил ладонью отполированное дерево, улыбаясь светло, одному ему присущей почти детской улыбкой. Затем повернулся к молодым и, подняв правую руку, прочитал крепким голосом:

Пойдёмте служить народу,

В труде обретать счастье!..

– Чьи это слова?

– Тукая! – в один голос ответили Гульшагида и Мансур.

– А мне кажется – не только Тукая. Так говорила в душе вся передовая татарская интеллигенция, – поправил Абузар Гиреевич. – Тукай подслушал это и записал. В годы моей молодости это стихотворение было принято как своего рода манифест. Но я со времён студенчества хорошо знал и принимал близко к сердцу русскую литературу. Самым любимым моим стихотворением было пушкинское:

Подымем стаканы, содвинем их разом!

Да здравствуют музы, да здравствует разум!

Ты, солнце святое, гори!

Как эта лампада бледнеет

Пред ясным восходом зари,

Так ложная мудрость мерцает и тлеет

Пред солнцем бессмертным ума.

Да здравствует солнце, да скроется тьма!

Абузар Гиреевич помолчал, словно оживляя в памяти яркие воспоминания прошлого…

– Моей заветной мечтой было – служить народу! Когда я окончил университет, корифей терапии профессор Алексей Николаевич Казем-бек предложил мне остаться в ординатуре. Великий Казем-бек! А я попросил, чтобы меня сначала послали в деревню. В Чишму! В Чишму, затерянную в степях Башкирии… Большую часть времени я проводил по дороге к больному или у постели больных. Не успеешь, бывало, слезть с одной лошади – тебя уже ждёт другая. Только что проехал тридцать – сорок вёрст, устал, запылился, проголодался… Но ведь меня ждёт больной! Снова сажусь в тарантас – и пошёл! И только искры летят из-под копыт да бренчит медный колоколец под дугой…

– Отец, а что сказал ваш старший земский врач Станкевич, когда увидел, как вы однажды приехали в деревню к больному на тройке?

– «Не будьте барчуком, – сказал он мне. – Крестьяне не любят барчуков!» И мне крепко запомнились эти справедливые слова. А ты откуда знаешь об этом? Я уже рассказывал когда-то?

– И не однажды, – улыбнулась Гульшагида. – У вас ведь был любимый кучер Валиулла. Он плакал, когда провожал вас из Чишмы.

– Да, плакал, – вздохнул профессор. – Всё повторял: «Может, мы чем-нибудь обидели вас, потому вы и покидаете Чишму?..»

Профессор помолчал, опустил голову, словно обдумывая какое-то решение.

– Знаете, друзья, – опять заговорил он, – у меня есть одна давнишняя мечта, Хочется выбрать как-нибудь время да проехать ещё раз по дорогам… пройденным мною в молодости. Посмотреть бы на речку Дёму, на Чишму, заглянуть во все уголки, где я бывал когда-то. Нынче летом уже не удастся. А не поехать ли нам в будущем году вместе? Посмотреть, поговорить с людьми… Наверно, там удивительные перемены произошли!..

Что-то вспомнив, он вдруг открыл дверцу шкафа, достал плюшевый кисет и, вертя его в руках, продолжал:

– Приблизительно полвека тому назад – я тогда ещё работал в Чишме – у одной бедной женщины я спас от смерти её ребенка. Она в такой бедности жила, что платье на ней было в сплошных заплатках. Лица её я как следует так и не рассмотрел: по старинному татарскому обычаю, она всегда разговаривала со мною, прикрыв лицо концом платка. Я видел только её чёрные глаза. Эти глаза я помню и сейчас – глаза матери, полные горя и страха. Болезни и знахарки уже свели в могилу её троих детей. Заболел последний, четвёртый. Она сходила с ума от тревоги за его жизнь. И, невзирая на проклятия всех изуверов и знахарок, нашла в себе силы принести своё дитя ко мне. Глаза её были словно бездонный омут. И страх, и надежда…

Абузар Гиреевич как-то по-особенному сложил губы и после своего обычного «гм-м-м» продолжил:

– Кто был муж этой несчастной женщины, я не знал, а спросить постеснялся. Я видел только её, мать… Когда ребёнок выздоровел, она не знала, как благодарить меня, что пожелать, и очень горевала, что не может принести подарка. Через неделю она снова явилась. Стоит на пороге, прикрыв лицо кончиком платка. Я спросил: «Неужели опять заболел ребёнок?» Нет, ребёнок вполне здоров, играет со сверстниками, но всё же у неё на душе неспокойно. Оказывается, она дала обет отблагодарить меня. И всё время жила в страхе, что не выполнила своего обета.