Тэсс из рода дЭрбервиллей. Джуд Незаметный - Томас Гарди

— До приезда мальчика?

— Конечно.

— Быть может, у него тогда будет дом как дом, — прошептала она.

После этого Джуд написал Арабелле письмо в строго деловом тоне, с просьбой направить к ним мальчика, как только тот прибудет в Англию; при этом он не выразил ни малейшего удивления по поводу ее сообщения и ни словом не обмолвился о том, считает ли он себя отцом ребенка и каково было бы его отношение к ней, узнай он все это раньше.

На следующий день в поезде, что приходит в Олдбрикхем из Лондона около десяти часов вечера, в полутьме вагона третьего класса можно было видеть бледное личико мальчика с большими испуганными глазами. Шея его была повязана белым шерстяным шарфом, поверх которого болтался на веревочке ключ, поблескивавший при свете лампы. За ленту шляпы был засунут детский железнодорожный билет. Мальчик почти не сводил глаз с сиденья напротив и не выглядывал в окно, даже когда поезд останавливался и выкликалось название станции. В купе с ним сидели трое пассажиров, и среди них работница, державшая на коленях корзинку с пестрым котенком. Время от времени она приоткрывала крышку корзинки, котенок высовывал голову и начинал проделывать уморительные штуки, вызывая смех у всех пассажиров, кроме одинокого мальчугана с ключом и детским билетом, который смотрел на него своими большими глазами и как будто говорил: «Всякий смех происходит от недоразумения. Ведь если взглянуть трезво, ничего нет смешного в этом мире».

Изредка на остановках в купе заглядывал проводник и говорил, обращаясь к мальчику:

— Все в порядке, дружище, сундук твой цел и невредим в багажном вагоне.

— Спасибо, — безжизненным голосом отвечал мальчик, тщетно силясь улыбнуться.

Этого ребенка можно было бы назвать Старостью, замаскированной под Младость, причем так неудачно, что ее подлинная сущность вылезала из всех прорех. Казалось, мощная волна, вздымающаяся из темной глубины веков, то и дело вторгалась в утро дней этого ребенка и он, равнодушно отворачиваясь от жизни, обращал свой взор назад, на огромный Океан Времени.

Пассажиры один за другим начали подремывать, даже котенок свернулся в клубок, устав возиться в тесноте, и только мальчик по-прежнему сидел неподвижно. Он как бы бодрствовал теперь и за себя и за них, подобно плененному и превращенному в карлика божеству, бесстрастно взирая на своих спутников, будто видел перед собой не их самих, а весь завершенный круг их жизней.

Это был сын Арабеллы. С обычной своей беспечностью она собралась написать о нем Джуду лишь накануне прибытия парохода, когда откладывать больше было невозможно, хотя она знала дату его приезда за несколько недель до этого и в Олдбрикхем приезжала с намерением объявить Джуду о существовании малыша и о скором его прибытии. В тот самый день после полудня, когда она получила ответ от своего бывшего мужа, пароход, на борту которого находился ее сын, пришвартовался в лондонских доках, и знакомые, которым он был поручен, посадили его в кеб, сказали извозчику лэмбетский адрес Арабеллы и, распрощавшись с ним, отправились своей дорогой.

Когда он появился в трактире «Три рога», мать осмотрела его с таким видом, будто хотела сказать: «Ну, ничего другого я от тебя и не ожидала», дала ему поесть, сунула немного денег и, невзирая на поздний час, отправила к Джуду с ближайшим поездом, чтобы он не попался на глаза ушедшему куда-то Картлетту.

Поезд пришел в Олдбрикхем, и мальчика вместе с его сундуком выставили на безлюдную платформу. Контролер взял у него билет и, чувствуя, что тут что-то не так, спросил, куда он направляется один в такой поздний час.

— На Спринг-стрит, — безучастно ответил малыш.

— Но ведь это очень далеко, чуть ли не за городом, все уже лягут спать, пока ты дойдешь.

— Мне надо туда.

— С таким сундуком тебе придется взять извозчика.

— Нет, я должен идти пешком.

— Ну ладно. Тогда оставь сундук здесь, пришлешь за ним потом. Половину пути проедешь на омнибусе, а дальше пойдешь сам.

— Я не боюсь.

— А почему тебя никто не встретил?

— Наверное, не знали, что я приеду.

— К кому же ты приехал?

— Мама не велела говорить об этом.

— Ну, тогда я могу только позаботиться о твоем сундуке, а ты шагай, да побыстрее!

Мальчик молча вышел на улицу и, оглядевшись вокруг, убедился, что никто не идет и не следит за ним. Пройдя немного, он спросил, где находится нужная ему улица, и получил ответ, что ему надо идти прямо до самой окраины.

Он двинулся вперед ровным, механическим шагом, и в походке его было что-то безличное, как в движении волны, ветра или облака. Он точно придерживался указанного ему направления и не бросал по сторонам любопытных взглядов. Чувствовалось, что у этого ребенка совсем иные представления о жизни, что у других мальчиков. Дети начинают с частностей и лишь потом переходят к обобщениям; они сперва знакомятся с близлежащим, затем мало-помалу постигают общее. Этот же малыш, похоже, начал с общих жизненных истин и никогда не интересовался частностями. Для него дома, ивы и темные просторы полей вокруг были не кирпичными строениями, деревьями и лужайками, а абстрактными понятиями человеческого жилья, растительности и обширного, погруженного во мрак мира.

Он добрался до маленького переулка и постучался в дом, где жил Джуд. Тот только что лег, а Сью собиралась идти к себе в соседнюю комнату, но, услышав стук, спустилась вниз.

— Здесь живет папа? — спросил мальчик.

— Кто?

— Мистер Фаули, так его зовут.

Сью побежала к Джуду наверх, и тот поспешно сошел вниз, хотя, на ее взгляд, он страшно мешкал.

— Неужели это он? Так скоро? — спрашивала у него Сью.

Она пристально всматривалась в черты мальчика и вдруг ушла в соседнюю комнату. Джуд приподнял ребенка и, внимательно, с угрюмой нежностью разглядывая его, сказал, что они непременно встретили бы его, если б знали, что он приедет так скоро. Потом он усадил малыша на стул и пошел к Сью, зная ее повышенную впечатлительность и угадывая ее смятение. Сью стояла в темноте, припав головой к спинке кресла. Джуд обнял ее и, прижавшись щекой к ее лицу, прошептал:

— Что случилось?

— Арабелла сказала правду… да, правду!.. Я вижу в нем тебя!

— Значит, хоть что-то в моей жизни вышло так, как должно быть.

— Но другая половина его — она! И это невыносимо! Но я должна… я постараюсь привыкнуть! Да, должна!

— Ах ты, маленькая ревнивица! Беру назад все свои слова о том, что ты бесполое существо. Ничего, со временем все уладится… Знаешь, милая, что мне пришло на ум? Мы воспитаем и подготовим его в университет. Может, хоть через сына я достигну того, что не удалось мне самому. Теперь ведь беднякам облегчают условия приема.

— Ах ты, мечтатель! — сказала она, и, взявшись за руки, они вместе вышли к мальчику. Теперь тот, в свою очередь, стал пристально разглядывать ее.

— Это вы наконец моя настоящая мама?

— А разве похоже, что я жена твоего отца?

— Да, но только он, кажется, любит вас, а вы его… Можно, я буду называть вас мамой?

Ребенок с тоской взглянул на нее и вдруг расплакался. Сью тут же последовала его примеру: она была как арфа, вибрировавшая от малейшего волнения чужого сердца, так же как и своего собственного.

— Можешь называть меня мамой, если хочешь, бедненький ты мой, — сказала она, прижимаясь щекой к его щеке, чтобы скрыть слезы.

— А что это у тебя на шее? — с деланным спокойствием спросил Джуд, чтобы скрыть свое волнение.

— Ключ от моего сундука, который остался на вокзале.

Сью и Джуд засуетились, дали мальчику поужинать и устроили ему временную постель, на которой он сейчас же заснул. Они стояли и смотрели на спящего ребенка.

— Он в полусне два или три раза назвал тебя мамой, — прошептал Джуд. — Странно, что у него явилось такое желание.

— Это очень важно, — заметила Сью. — Его маленькое стосковавшееся сердечко может дать нам больше пищи для размышлений, чем все звезды в небе… Ну, а теперь, милый, мне кажется, мы должны собраться с духом и пройти через известный обряд, что толку плыть против течения? Я чувствую, что неизбежно втягиваюсь в рутину, предуготованную всем женщинам. Ах, Джуд, правда, ты и после этого будешь любить меня так же нежно? Мне так хочется обласкать этого ребенка и заменить ему мать, и может, это дастся мне легче, когда брак наш станет законным.

К следующей, второй попытке узаконить свою связь они подошли более обдуманно, хоть и предприняли ее на следующее же утро после появления в их доме странного ребенка.

Они заметили у него привычку сидеть молча, с застывшим, загадочным выражением на лице и с глазами, устремленными на что-то не существующее в реальном мире.