Генерал Снесарев на полях войны и мира - Виктор Будаков

К концу лета 1930 года на Зубовской площади в доме 1/2, на втором этаже, в помещении аптеки, перед тем куда-то перемещённой, семье Снесаревых была выделена квартира под номером семнадцать. Дом задним фасадом выходил на Зубовский бульвар, а квартира — большая, пятикомнатная — окнами глядела на площадь. Оттуда тугой волной накатывал беспрерывный гул, так как площадь была замощена булыжником. Стихавшая было ночь ещё более угнетала гулким грохотом изредка проезжавших телег, после каждой напряжённым нервам приходилось ждать, когда же следующая? В доме находилась булочная, было много крыс.

Спешное переселение выдалось тяжёлым и не без потерь. Тяжелей всего было перевезти библиотеку, уложенную в огромные ящики.

Помогали родственники-мужчины. В те дни появился как-то ниоткуда некто Галинин, то ли студент Института востоковедения, то ли доверенный товарищ известного политического ведомства. Он быстро освоился, помогал в погрузке-разгрузке, и лучше бы не помогал: перед входом в квартиру, неловко пошатнувшись, уронил и разбил большое трюмо, у семьи сердце суеверно сжалось от тяжёлых предчувствий.

Нужда заставила продать дубовый, по-старинному импозантный кабинет Андрея Евгеньевича. Не враз удалось сбыть. Стоило времени продать массивные стулья, обитые чёрной кожей, с резными геральдическими львами, венчавшими спинки, огромный диван, огромный стол: в Москве становилось всё теснее, и большую мебель трудно было втиснуть в многолюдные комнаты.

Устроиться по-хозяйски в новой квартире так и не удалось, некоторые ящики с книгами остались неразобранными до переезда в Кусково; слишком жестоко замешивалось время!

3

17 апреля 1930 года жена Снесарева шлёт наркомвоенмору Ворошилову письмо-ходатайство: «Мой муж, профессор Андрей Евгеньевич Снесарев, уже почти три месяца как арестован. Совершенно не зная за ним какой-либо вины и не имея возможности выяснить причины его ареста, обрашаюсь к Вам, как к Главному Начальнику и кроме того лично знающему моего мужа, с просьбой об ускорении разбора его дела и его скорейшей реабилитации как человека, с первых дней Октябрьской революции добровольно поступившего в ряды Красной армии и принимавшего активное участие в её организации». То, что они лично знакомы, — может, и не в строку лыко: упоминание о знакомстве, сразу вставал перед глазами Царицын, могло быть не совсем по душе наркомвоенмору. Но далее письмо являет вид вполне убедительный и информационно и эмоционально. Кратко излагаются послужные вехи мужа, затем — бедственное положение семьи из девяти человек, оставшихся без кормильца, и заканчивается письмо по всем канонам лояльности и почтительности: «Надеясь на Ваше доброе и беспристрастное отношение к судьбе моего мужа, ещё раз прошу не отказать в проявлении Вашей гуманности к его семье принятием участия в скорейшей ликвидации этого тяжёлого недоразумения».

Отдадим в данном случае должное Ворошилову. Он лично и, как водилось, «совершенно секретно» обращается к заместителю председателя ОПТУ тов. Ягоде: «Посылаю копию письма, полученного мною от жены проф. Снесарева. Я думаю, что целесообразно поставить вопрос о его освобождении, принимая во внимание его старость, а также то, что проф. Снесарев работает над окончанием своей важнейшей работы об Индии. Прошу не отказать сообщить мне Ваше мнение и решение. Об освобождении можно говорить, разумеется, если вина Снесарева не столь велика, а роль в раскрытой организации не являлась первой». Прекрасно зная нравы карательно-сыскного ведомства страны и его руководства, Ворошилов в последнем предложении прибегает к союзу «если», в душевном порыве, исходя из послужного красноармейского пути Снесарева, полагая, что его антисоветская роль никак не может быть первой.

Представляется маловероятным, чтобы о письме Снесаревой Ворошилов не сказал Сталину. Вопрос в другом — когда появилась судьбоопределяющая, никем не могшая быть оспоренной записка Сталина о замене Снесареву высшей меры десятью лагерными годами. В августе тридцатого года ему был вынесен смертный приговор, а через год — снова смертный приговор, и нереально представить, чтобы сталинское мнение не стало известно приговорщикам или, тем более известное, не было принято как предписательное, приказное. Или то были приговоры на устрашение и слом личности, а карательное ведомство, конечно же, знало, что расстрела не будет?

Вскоре было направлено заявление Е.В. Снесаревой и секретарю ЦИК страны А.С. Енукидзе — она просила ускорить разбирательство дела, уже почти полгода находящегося в заключении ни в чем не повинного кормильца семьи. Это письмо и вовсе оказалось безрезультатным криком в пустоту, поскольку ответа не последовало, а смертный приговор не заставил себя ждать.

Евгения Васильевна подала заявление на имя замнаркомвоенмора И.П. Уборевича, тогда весьма популярного и влиятельного, но чуждого Снесареву и, что прискорбней, считавшего подследственного генерала и профессора чужим — голосом отжившего времени. И у него-то несчастная женщина просила заступничества! На её заявление была наложена резолюция: «Снесаревой. Ввиду невозможности помочь, Ваша просьба осталась без последствий, о чём просил Вас поставить в известность тов. Уборевич. 28/VIII-30 г.». Порученец подпись свою на всякий случай оставил неразборчивой.

С просьбой пересмотреть дело Евгения Васильевна обращается в высшие инстанции страны, шлёт письма и телеграммы, пытается достучаться к Смидовичу, к Крыленко, который хорошо знал Снесарева по своим памирским экспедициям, снова и снова встречается с Тодорским, Будённым. Ничего не помогает.

Тогда она телеграммой обращается к Сталину: «Прошу приостановить приговор мужу проф. Снесареву, лично Вам известному. Подробности письмом. Снесарева».

4

Нешутейная, не оставляющая и скромных надежд на долгую почтенную старость улика: Русский национальный центр — РНЦ, он же Русский национальный союз — РНС (Ренессанс — так будто бы сами участники именовали организацию) — монархическая организация из офицеров и учёных, якобы организованная Брусиловым, после его смерти якобы возглавленная Снесаревым и учёным-экономистом Озеровым.

(Имя Ивана Христофоровича Озерова (1869–1942) уместно вспомнить здесь хотя бы несколькими строками. Самородок, сын крестьянский, выпускник, как и Снесарев, Московского университета, профессор Петербургского университета, автор книг с пророческим заглядом и в нынешний день: «Развитие общечеловеческой солидарности», «Отчего Америка так быстро идёт вперёд», «Очерки экономической и финансовой жизни России и Запада», «Русский бюджет», «Как расходуются в России народные деньги», «Куда идём? (Итоги экономического развития XIX века)», «На новом пути к экономическому освобождению России» — эти книги и сегодня во благо прочитать не только отечественным экономистам, но и общественно-политическим верхам. Арестованный в 1930 году, Озеров, как и Снесарев, приговаривается к расстрелу, заменённому Северными лагерями и Соловками на десять лет. Но уже в тридцать третьем году Соловки выдающегося экономиста так доконали, что его — редкий случай — отпустили-направили умирать… в Воронеж. Через три года — случай ещё более поразительный — его полностью реабилитируют, и он возвращается в город на Неве. Писатель Корней Чуковский, познакомясь с Озеровым, «старым, больным, но неугомонным человеком», не без уважительного удивления заметит: «Он полон всяческих цифр, диаграмм и может, не сходя с места, ошарашить вас десятками всяких таблиц, характеризующих рост нашего хлопководства, нашего сельского хозяйства, нашей промышленности». Но огромный финансово-экономический талант его не был востребован. Последние годы некогда первый экономист России доживал в доме престарелых для учёных.)