Жена Дроу - Ирина Баздырева

Сразу после утренней службы, ею завладевала сестра Изабелла, уделяя ей, как вновь прибывшей, больше внимания. Но добившись слаженного пения хора, она, как потихоньку шепнули ей сестры хористки, теперь выбирала, кто из них будет солировать. Дело в том, что в середине месяца листопада в обители, ежегодно, проводился праздник в честь святого Асклепия. Длился он всю седьмицу и каждый день этой праздничной недели, шло торжественное богослужение на которое съезжались все прихожане и почитатели святого. Считалось, что именно в эти дни Асклепий являет чудеса исцеления. В это, благословенное для деревни, время в гостинице не хватало мест и в каждом доме ютилось по несколько постояльцев. Как-то сестра Изабелла распустив сестер после распевки, оставила Нику, объявив ей, что именно ее она выбрала петь соло. Так и получилось, что репетиции на хорах вместе с дополнительными занятиями с сестрой Изабеллой, затягивались с завтрака и до обеда. После, Ника была занята в больнице, огороде, или саду и не всегда ей удавалось выбраться в скрипторий. Но если это, все же, удавалось она, заходя туда, непременно здоровалась, даже если там, в это время, никого не было. Просто Ника знала, что Режина слышит ее, чувствует, что ли. Иногда Режина выходила, садилась на свое место позади Ники и молча сидела все то время, что Ника работала, переписывая с книг рецепты или выискивая в философских трудах древних, упоминания о Зуффе. И как только Ника, поднималась и прощалась с ней, она поднималась и уходила тоже. Как-то раз, захлопнув томик который читала, Ника со вздохом, откинулась на деревянной скамейке и обернулась. Сестра Режина, как всегда, сидела за пюпитром в кабинете напротив.

— Позволишь мне кое о чем спросить тебя? - Ника устала так, что не хотелось двигаться.

Окна закрыла глухая осенняя мгла, мерно стуча в них холодным дождем - Почему ты здесь?

Режина долго сидела молча, не шевелясь, пока Ника зябко кутаясь в тонкий плащ, уговаривала себя подняться и уйти. Потом подняла голову, словно на что-то решившись. Ее лицо по прежнему было скрыто капюшоном, открывая лишь округлый подбородок и полные губы.

— Я знала одного священника: жалкое, никчемное существо. Он тревожил меня, а я не могла понять почему. Им помыкали все, кто хотел и кроме презрения он не вызывал ничего. Он был так безволен, что никому, ни в чем не мог отказать, — бесстрастным голосом рассказывала Режина. — Мир ничего не потерял бы, лишившись его, никто бы не заметил его исчезновения. Когда над ним потешались, осмеивали его, бранили, он только улыбался, качая головой. Его, просто, не замечали. Однажды, изгоняя беса, которого я напустила на одну девку, он своей кровью изничтожил его. А перед смертью, истекая кровью, лишь бормотал свои молитвы, да улыбался блаженной улыбкой. Я стояла и спокойно смотрела, как он умирает, досадуя на то, что умирает он слишком быстро. Не знаю, получил ли он, столь вожделенную им благодать, но с миром, после его ухода, что-то случилось. Мир стал другим. Люди той деревни сделались злее и ожесточеннее, их шутки стали грубы и говорили они только о деньгах и прибытке, а за миску похлебки могли убить. Они вдруг перестали доверять друг другу и тут вовсе не было моей вины. Просто больше не существовало того, к кому можно было прийти и излить душу с тем, чтобы тебя просто выслушали, а не осмеяли, изругали или принялись навязывать свои советы. Кто мог жить не оглядываясь на блага и говорить о всякой глупости, а глупостью было все то, что не имело отношения к звонкой монете и корове. Оказалось, мир многое потерял, лишившись этой незамутненной души, которую он имел мужество сохранить и давал поддержку другим, тем кто издевался над ним. С тех пор раскаяние стало моим горьким хлебом.

На звоннице храма зазвонил колокол, призывая монахинь к вечерней службе.

- Если захочешь, я буду молиться за него, — прошептала Ника и ей пришлось напрячь слух, чтобы различить, в полной темноте, тихий шепот Режины:

— Его имя, это моя истерзанная душа. Я не могу назвать тебе его.

На следующее день Ника поднялась чуть свет, задолго до утренних колоколов. Прозрачный, холодный рассвет обещал еще один погожий, теплый день. Вокруг стояла умиротворенная, не потревоженная ничем тишина. Мир спал. Поднявшись, Ника накинула плащ, осторожно открыла дверь и вышла из хижины, немного постояв у порога. Пахнущий первым морозом воздух, живо прогнал остатки сна. Медленно прояснялось и вот уже на дорожке появились длинные утренние тени. Нарождающееся солнце искорками загоралось на изморози, что покрывала плотные еще оставшиеся листья плюща. Поеживаясь, Ника побрела через огород мимо рыхлых, уже опустевших, грядок в сад. В пожухлой листве виднелись яблоки с потемневшими влажными бочками. Она вышла к пруду — самому дальнему, а потому уединенному месту в обители. Здесь были разбиты два цветника, выложенные вокруг камнями и обсаженных ровной каймой нежно голубых незабудок. Дальше шли золотисто бордовые бессмертники, а над ними высились хризантемы, мальвы, и уже отцветшие хрупкие лилии. На ровной глади пруда стояли, над широкими листьями, желтые кувшинки. Ника смотрела на поверхность воды, в которой отражался точно такой же мир, такой же, но другой. Те же, только перевернутые кувшинки, розоватые головки мальв, белые, растрепанных хризантем и четко, вырисовывающаяся на фоне стены, женская фигура в темном плаще. Ники не существовало, но она была везде. Она была тихим миром предрассветного утра. Это не в воды пруда, а на нее смотрела женщина, стоящая у самой воды. И в этой тишине ясно плеснула мысль: куда бы она ни пошла, она все равно вернется к себе. Эта озарение, всколыхнуло и поддернуло рябью, проснувшихся чувств, спокойную гладь ее души. Ника повернула обратно к хижине в полном согласии сама с собой.

У порога лачуги ее поджидала Терезия.

— Вижу, ты узрела мир божий— с улыбкой заметила она.

Перед утренней службой в храме началась уборка, после чего его надлежало украсить к празднику. А после службы, сестры поджидали Изабеллу на хорах, что-то обсуждавшей с настоятельницей, стоя прямо под хорами. Кажется дело касалось убранства алтаря, а мать Петра не желала упускать любую мелочь, касающегося празднества. В эти дни она успевала повсюду и, Ника видела ее, то тут, то там, всюду отдающую распоряжения и все проверяющую тщательнейшим образом. Остальные сестры, не желая даром терять время, да и не понимая, что такое — бездействие, сами начали тихо распеваться. Но Нике не хотелось петь надоевшие песнопения и она, играя голосом с акустикой храмового зала, напела: “за нами следуют тени…”, думая, что на нее никто не обращает внимания.

— А теперь, сестра, пропойте это в полный голос, — раздался позади нее требовательный голос сестры Изабеллы. И оробевшая Ника, пропела всю кантату.