Говорящие с... - Мария Барышева

   - Знаешь, - невероятно бережно произнес стоящий напротив, - кажется, это у тебя паранойя.

   Сейчас бы развернуться и сбежать, но надо же припечатать противника, чтобы ощутить восхищение собственной правотой и проницательностью! Эша неоднократно думала, что обладает крайне дурацкой чертой характера, правда, эти мысли приходили к ней всегда уже после, вместе с разнообразными выражениями в собственный адрес.

   - У Глеба глаза карие. А у тебя серые! - торжествующе сообщила она. - И одно ухо больше другого! Плохая работа... Говорящий!

   Человек, моргнув, машинально схватил себя за правое ухо, которое действительно значительно разнилось с левым, после чего с искренним чувством сказал:

   - Ох ты черт!

   И едва отзвучало последнее слово, аккуратно уложенные на полу плитки коричневого линолеума вдруг с хлопком вздыбились перед его ногами, встав торчком, одна за одной, словно переворачивающиеся диковинные костяшки домино, и из-под них полетела пыль. Одна из табуреток отъехала в сторону, точно уступая, Шталь с визгом отпрыгнула от вставшей на дыбы прямо перед ее босыми пальцами плитки и, развернувшись, ринулась вон из кухни. Кухонная дверь успела коварно хлопнуть ее по спине, отчего Эша, потеряв равновесие, полетела кувырком, в коридоре ее подхватила другая дверь, словно ракетка опытного теннисиста - мячик, отвесила ей еще один удар и вбросила в комнату. Эша в наклонном положении понеслась к дальней стене, зацепилась ногой за палас, на котором за время ее отсутствия неизвестно откуда появилась гигантская складка, и встретилась с диваном, на который и шлепнулась, ощутимо приложившись носом. Спинка дивана скрипнула и предприняла попытку сложиться, но Эша успела упереться в нее ногой, оттолкнулась и скатилась на пол, на этот раз стукнувшись коленом. В голове у нее плескались десятки "голосов" и десятки ощущений, и все они были крайне враждебными - только один, с трудом пробивавшийся, был истеричным и испуганным. Вначале Эша подумала, что это ее собственный голос, но потом осознала, что это реагирует на происходящее ее талисман. Хризолит ощущался сгустком ужаса, ощущался как человек, которого собираются окунуть в чан с кипящим маслом.

   - Этого не было в моем контракте! - прогундосила Эша, поднимаясь и прижимая ладонь к носу. Нехитрая обстановка комнаты вокруг ходила ходуном, телевизор привольно перелистывал программы, диван отчаянно скрипел, с натугой пытаясь сложиться вчетверо, что его конструкцией предусмотрено не было. Шкаф грозил дверцами и выдвинутыми ящиками, обои медленно и как-то сладострастно отклеивались, скатываясь в рулоны, словно комната вознамерилась устроить стриптиз, палас пошел буграми и причудливыми складками, очевидно, стараясь воплотить какую-то свою мечту об истинном внешнем виде паласов, а старая люстра, раскачиваясь, опускалась вниз на вытягивающихся проводах, мелодично вызвякивая гранеными подвесками хрустальную сюиту, и торшер мигал ей в такт, и все они, без исключения, были весьма негативно настроены к Эше Шталь. Хотя... в торшере ощущалось что-то нейтральное. Торшер, в сущности, ничего против нее не имел. Он вообще любил женщин. Но его попросили. Очень попросили.

   - Я вначале глазам не поверил, когда тебя увидел, - доверительно сообщил человек, заходя в комнату. Он стал ниже ростом, голос сгустился и оттенился хрипловатостью. Облик Глеба сползал с него, словно тающая восковая маска, ассиметричное лицо пыталось изобразить дружелюбие, но из-за скошенности черт дружелюбие превратилось в какую-то инфернальную гримасу. Фигура сильно скособочилась вправо, одно плечо было широким, другое - много уже, часть торса все еще хранила Глебовскую мощь и монументальность, но другая теперь принадлежала человеку куда как более хилому, темная шевелюра была испещрена светло-каштановыми островками волос. Зубы под вздернувшимися, скошенными губами были разных размеров, а пальцы на руках стали непропорционально длинными и толстыми для слишком маленьких теперь ладоней и узких запястий. В целом вошедший походил на кем-то размазанный мокрый гуашевый рисунок, и мог бы даже вызвать и жалость, но его глаза, в которых бешено, по спирали вращалось полыхающее сизое, не пробуждали ничего жалостливого.

   - Где Глеб?! - повторила Эша, подвигаясь к шкафу, где на полочке стояла глупая пятнистая ваза - квинтэссенция сплошного негатива из поддельного хрусталя.

   - Думал, мне мерещится, - продолжил человек, проигнорировав вопрос. - Потом подумал - похожа, бывают же люди-копии. Но теперь вижу - это ты. Ну и живучая же сучка! Я же был уверен, что тебя... ты же дохлая была, как ты... Ну ладно, на этот раз я наверняка загоню тебя туда, откуда ты выползла!

   - О чем это ты? - с пугливым интересом спросила Эша тающее подобие Глеба, подбираясь к вазе. Человек негодующе вздернул брови, одна из которых была широкой и густой, а другая - едва намеченной.

   - Делать вид, что ты меня не знаешь... слушай, это бы и для детсада не сгодилось!

   - Но я и правда тебя не знаю! - искренне заверила Эша, потом всплеснула руками. - Слушай, меня осенила догадка! Ты свихнулся. Не переживай, сейчас это очень успешно лечат...

   Очевидно, последняя фраза задела собеседника за живое, потому что он взревел и ринулся вперед. Эша схватила вазу, при этом немыслимым образом порезав об нее пальцы, и швырнула в нападавшего, совершенно не интересуясь ее намерениями. Она отчетливо почувствовала возмущение летевшей вазы. Это была почтенная ваза. Она не привыкла к такому обращению, что казалось странным, ибо ваза принадлежала Глебу, и он наверняка ронял ее триста раз.

   Бросок получился неуклюжим, и Говорящий увернулся без труда. Ваза брякнулась о стену и, невредимая, негодующе укатилась в угол. Эша попыталась было проскочить мимо полуГлеба в том же направлении, но палас снова вздыбился, подставив ей подножку (или правильно говорить "подпаласку"?), и Шталь свалилась в очередной раз. На этот раз ощущение было таким, будто она упала на огромную одежную щетку - палас страшно кололся, кроме того, от него почему-то пахло ванилью. Эша не успела исследовать это явление - ее сгребли за шиворот, и, взвизгнув, она отчаянно рванулась. Что-то треснуло, и хватка исчезла, зато кофточка сразу же стала намного свободней. Эша по-крабьи добежала до торшера, выпрямившись, схватила его, точно дубинку, и, развернувшись, замахнулась. Торшерный штепсель с негромким чпоканьем выскочил из розетки, что никак не повлияло на лампочку, которая продолжала аритмично мигать. Вот в торшере сейчас никакого негатива не чувствовалось. Более того, казалось, он ничего не имеет против того, чтобы Эша его держала. Он ощущался восторженным, словно мальчишка-подросток, которого заключила в недвусмысленные объятия красивая женщина.