Генерал Алексеев - Василий Цветков

Алексеев, как никогда прежде, был убежден: союзникам необходимо постоянно разъяснять, что Россия не погибла, а Брестский мир не имеет никакого отношения к подлинным интересам России. «Необходимо скорейшее и определенное решение относительно образования Восточного фронта, ибо отсутствие определенности решений, колебания, трения помогают нашему врагу и ведут к потере драгоценного времени, чем пользуются наши враги, продолжая разрушать духовное единство русского народа и выколачивая из этого народа для себя средства для ведения этой войны».

Примечательно, что в отличие от весьма скептических настроений в отношении «духовного состоянии армии» в 1916 и, тем более, в 1917 гг., теперь Алексеев с уверенностью писал о начале «духовного оздоровления русского народа»: «В низших слоях населения начинает пробуждаться подобие патриотизма, идея единства народа»{121}.

Пока же активного содействия союзников ждать не приходилось, Алексеев всячески приветствовал объединение российских антибольшевистских и антигерманских сил. Немаловажная роль в этом принадлежала, по его мнению, военным формированиям из славян. Вообще, «славянский фактор» приобретал в условиях распада русской армии в 1917 г. особое значение. В Ставке неоднократно обсуждались планы замены небоеспособных частей на фронте хорошо обученными, вооруженными и дисциплинированными, духовно стойкими формированиями из славян. Алексеева нисколько не смущало, что эти части создаются из бывших военнопленных австро-венгерской армии. Напротив, он был убежден в жизненности главных лозунгов, под которыми Российская империя вступила в войну в 1914 г. — «За братьев-славян», «На защиту славянства, против германизма».

Генерал поддерживал создание Чехословацкого корпуса. Еще накануне «Брусиловского прорыва», 8 апреля 1916 г., Алексеев обратился к Государю с ходатайством от Союза чешско-словацких обществ, в котором предлагалось освободить военнопленных чехов и словаков, «доказавших свою преданность славянской идее и имеющих поручительство чешско-словацкой организации». Из них предполагалось сформировать специальные команды для помощи Русской армии. Не исключалась и возможность их участия в боевых действиях на стороне России. Алексеев считал, что первый опыт можно провести для добровольно сдавшихся бывших бойцов 28-го Пражского и 36-го Младоболеславского полков. Кроме того, в ряды этих команд могли поступать славяне-беженцы, отступавшие с русскими войсками из Галиции летом 1915 г. При этом поручительство действовавших на территории России землячеств было обязательно.

В конце 1917 г. Алексеев усиленно изыскивал возможности для прибытия на Дон подразделений уже сформированного Чехословацкого корпуса. В январе 1918 г. Алексеев отправил своего курьера (поручика Корниловского полка, словенца по национальности А.Р. Трушновича) в Киев, к главе Чешской рады, будущему президенту Чехословакии Т. Масарику с предложениями о сотрудничестве. Следует отмстить, что в рядах Добровольческой армии сражался Чехословацкий батальон, а чех-доброволец капитан Часка был в числе доверенных агентов Военно-политического отдела в Киеве, где добывал секретные сведения для штаба Добрармии{122}. И хотя Алексеев не получил прямого ответа от Масарика, Михаил Васильевич возлагал большие надежды на Чехословацкий корпус в деле возрождения Восточного фронта. С выступлением Чехкорпуса против советской власти летом 1918 г. были связаны также и стратегические планы генерала.

Вообще в 1918 г., определяя, прежде всего, политический курс армии, контролируя се финансовое положение, Алексеев практически не участвовал в разработке и осуществлении конкретных боевых операций. Однако гражданская война — это политическое противостояние, здесь вопросы «чистой» стратегии и тактики тесно переплетены с политическими вопросами. Ведение военно-стратегического планирования связано здесь не столько с проявлением военного искусства, сколько с проблемами политической целесообразности. Поэтому Алексеев уделял большое значение вопросам выбора театра военных действий, его преимуществ и недостатков как с точки зрения военной (возможности армии), так и с позиции военно-политической (взаимодействие с союзниками, создание единого антибольшевистского фронта).

Если в мае 1918 г. «поход на Москву» был «не по силам» небольшой Добровольческой армии, а новый «поход на Кубань» был более вероятен, но имел меньшее политическое значение, то «поход на Волгу», выбор восточного стратегического направления становился крайне важным и актуальным, особенно после т.н. «Чехословацкого мятежа».

Об этом Алексеев 3 июля 1918 г. писал в новом письме генералу Дитерихсу, занимавшему в 1918 г. должность начальника штаба Чехословацкого корпуса. Алексеев рассчитывал, что это письмо застанет его бывшего сотрудника в Поволжье, где части Чехословацкого корпуса вели бои вместе с Народной армией Комитета членов Учредительного собрания. Но Дитерихс в это время уже находился в Приморье и письма не получил. Содержание письма характеризует стратегические расчеты Алексеева. Генерал отмечал, что, по его сведениям, «чехословацкие войска оперируют в Волжском районе, составляя… авангард будущей Союзной армии, которая должна воссоздать Восточный фронт мировой борьбы».

Что касается Добровольческой армии, то генерал писал, что хотя она «оперирует пока на Дону — Кубани», но «эта задача — временная». «Основная цель — выход на Волгу и объединение общих усилий для борьбы с большевизмом, а затем — с исконным врагом — с Германией». Алексеев объяснял значение 2-го Кубанского похода как «неизбежную необходимость» ликвидации «цитадели большевиков» на Кавказе. Но эти «местные задачи, которые осуществляет армия… не могут отвлечь ее от выполнения тех государственных задач, во имя которых она была создана», и «ближайшей задачей армии ставится выход на Волгу».

Кубанские казаки, служившие в армии, после ее перехода к Волге должны были, но мнению Алексеева, остаться на Кубани «для дальнейшей борьбы с большевиками» уже в составе «самостоятельных» воинских частей. Костяк Добровольческой армии должен был наступать на Волгу, пополняясь «набираемыми сейчас по добровольной записи офицерами и солдатами». «Лозунги» армии принципиально не менялись, и в письме Дитерихсу Алексеев подтверждал их: «Борьба за единство России и независимость ее, целость ее территории — в единении с нашими союзниками».

Успех будущих операций, по убеждению генерала, во многом зависел от организации четкой штабной работы. Характерный для него штабной «почерк», хорошо знакомый Дитерихсу по прежней совместной с Алексеевым службе, заключался в требовании «точного взаимного осведомления о наших операциях, дабы действия наши можно было бы координировать наиболее полным образом». «Для связи» с Дитерихсом и действующими в Поволжье чехословацкими войсками через Москву и Саратов направлялся полковник ДА Лебедев, а в Самару — полковник М.Н. Моллер.