Верный Руслан. Три минуты молчания - Георгий Николаевич Владимов

– Да не убивайся ты, ей-богу. Если б ты по-настоящему хотел, поплыл бы и один.

– А ты?

– Ну, и я бы… Если б меня ничто не держало.

Он вздохнул:

– Нет. Ничего не выйдет.

Вышел Алик – в одних носках. Поднялся к нам.

– Ну что? – спросил беспечным голосом. – Не решаетесь, викинги?

– Ты береги тепло, – я ему посоветовал. – Без сапог не ходи, с ног всё и начинается.

– Иди спать, Алик, – сказал Димка. – Пойдём и мы ляжем. Лапами кверху.

Алик его проводил глазами и сказал мне:

– Шеф, если тут дело во мне, то я – пас. Это действительно так. Мы договорились.

Я взялся за голову.

– Не могу я вас понять. Не могу, и всё. Как это так можно договариваться?

– Тут простой расчёт, шеф. Простой и трезвый.

– Иди к богу в рай! Уйди. Я вас обоих знать не хочу.

– Зачем же злиться? На кого, шеф?

– На себя одного.

– А мы при чём?

– Оба вы такие хорошие – сил моих нет!

Я взялся за поручень, поднялся, пошёл вверх. Вдруг сорвался, полетел назад затылком, но чудом вывернулся, звериным каким-то рывком. Сердце у меня чуть не выпрыгивало.

Дрифтерский ящик я легко нашарил, но пока топор искал в темноте, среди всякого барахла, мне всё лицо искололо снегом. Я прижал топор к груди, вытер лицо, а всё не решался идти дальше, на полубак. Его и не видно было, полубака, – сплошная белая мгла и рёв. Но я-то должен был его рубить, мой вожак. То есть не самый вожак, пеньку-то что стоит перерубить, а – плетёный стояночный трос, из стальной жилы. Он и убить может. Ну, ладно, я подумал, это всё-таки моё дело вожаковое, никто за меня его не сделает. Вот разве помог бы кто…

Я увидел – Алик выглядывает, жмётся от холода.

– Пойди, – говорю ему, – к лебёдке, ты всё равно намок. Стопор ты знаешь, как отдать. Потравишь немного, а я его рубану на кипе.

– А кто это приказал?

– Э, кто приказал!

Я пошёл как слепой, нашарил трос и потом – по нему, плечом вперёд. Натянут он был, как штанга, и когда я добрался до киповой планки и ударил, топор отскочил, как резиновый. А на тросе – я пощупал – и следа не осталось от удара.

– Давай, помогу…

Я оглянулся – Алик стоял у меня за спиной, весь облепленный, лицо в снегу.

– Отвались!

– Ну, что злишься? Давай вместе. Чем тебе помочь?

– Иди в кап, убьёт же концом!

– А тебя?

– Ты смоешься?

Волна накрыла нас обоих, но я успел пригнуться под планширь, а его потащило, только носки его замелькали. И, представьте, он вскочил и снова начал ко мне подбираться. Ладно, мне не до него было.

По две, по три жилки рвались после каждого удара, и трос звенел, как мандолина, отбрасывал топор, будто живой. А часто и по планширю попадало или по кипе. Но я озверел уже, рубил как заведённый. Он делался всё тоньше, готов был уже лопнуть, и я оглянулся – нет ли кого на палубе. Алик стоял у капа, прижавшись.

– Полундра от вожака!

Одной рукой я подобрал полу телогрейки и накрыл голову, а другой рубил.

Полубак пошёл вверх, и трос заскрежетал на кипе – я поостерёгся его рубить, – но тут-то он и лопнул сам. Я не видел, как он хлестнул в воздухе, но по капу удар был, как будто клепальным молотом. А от капа уже – меня по плечу! Я завалился и поехал к трюму. Там только вскочил на ноги. А топора как не было.

Алик стоял на том же месте, держался за поручень. Как его только не задело? Счастливая же у салаги судьба!

– Вот и вся любовь! – сказал я ему почти весело.

Он смотрел на меня молча.

– Пошли.

Я его потащил за собой в кап. Он всё смотрел на меня. А я смотрел на рубку, хотел разглядеть стёкла.

– Там ничего не слышали, – сказал Алик. – Никто не выглянул.

– Услышат ещё. Почувствуют.

– И что тебе за это?

– Как что? Сознательная порча судового имущества. Годков десять, наверно. Ты бы мне сколько дал?

– Никто же не видел.

– А ты?

– Я тоже не видел.

Ах, какой хороший был мальчик! Как он мне нравился!

– Что же ты хочешь, – я спросил, – чтоб кепа за эти сети разжаловали? Или у всей команды бы вычитали?

– А сколько они стоят?

– Сто тысяч. Хоть видал когда-нибудь столько?

– Новыми?

– Настоящими. Золотом.

– Но он же сам мог порваться.

– Мог бы. Но не порвался. И на планшире от топора след.

– Что ж теперь делать?

– Спать. Или жизнь спасать. Только я думаю – всё равно поздно.

В кубрике все почему-то посмотрели на меня. Но никто слова не сказал. Я скинул телогрейку и увидел – всё плечо у неё располосовано, вата торчит наружу. Я её кинул на пол, сел на неё, прислонился к переборке. Плечо ещё