Кадеты и юнкера в Белой борьбе и на чужбине - Сергей Владимирович Волков

уже готово было сомкнуться. В этом бою училище потеряло четырех убитых: хорунжего Нескусила, юнкеров Турчина, Дамаскина и Ефремова. Наш отход продолжался до поселка Кадахта, куда пришло подкрепление: батальон японцев с бомбометами. Красные, подтянув к себе 1-й и 2-й Чикойские добровольческие полки, теперь силою в 4 пехотных и один кавалерийский полк, атаковали 10 апреля, но были отбиты, и на их плечах училище двинулось вперед и захватило поселок Бользой, в котором простояло до 12-го. Японцы после боя у Кадахты двинулись сами в другом направлении, попали в тайгу, были окружены и в упорном бою уничтожены до последнего.

Обнаруженное движение красных, стремившихся отрезать училище, вызвало необходимость отхода на Кадахту – Черемхово – Татаурово и через тяжко проходимый весной Оленгуйский хребет на поселок Верхне-Нарымский, по ненадежному льду на левый берег Ингоды. Здесь училище, считавшееся погибшим, получило приказ о возвращении в Читу и двинулось через поселок Елисаветинский-Александровский на станцию Кручина. 22 апреля училище вернулось обратно и после недельного отдыха продолжало учебную, строевую и гарнизонную службу.

Жизнь стала входить в свою колею. На Пасху под Читой красные были разбиты наголову, главным образом благодаря стойкости и выдержке японских частей. Фронт отодвинулся к станции Могзон, и в темные ночи из окон верхнего этажа были видны зарницы артиллерийской стрельбы. Начались налеты красных самолетов. Первый сбросил две бомбы – одну у вокзала, другую на Атаманской площади. Первый раз это прошло для него безнаказанно, к другим налетам уже подготовились: на площади поставили подвижную раму, на раму поставили орудие, в стороне подготовили яму для зенитной стрельбы пулеметом. После этого красные самолеты встречались орудийным и пулеметным огнем; впрочем, это продолжалось недолго; произошла очень странная вещь – по требованию японцев с красными было заключено перемирие.

В эти дни училище достигло вершины своего развития: почти 600 юнкеров в строю, батарея развернулась в дивизион, одной батареей командовал полковник Бельский, второй – полковник Иванов, так лихо громивший красных из своей французской пушки под Тангой и Кадахтой, командиром дивизиона стал командир батареи полковник Масюков. Из 1-го Сибирского кадетского корпуса приехало на летние каникулы 60 кадет. Их направили в училище. Наличие в их среде многих музыкантов дало возможность производить вечернюю поверку с зарей. Однако кадетам строгая училищная дисциплина скоро наскучила, и они, пробыв в училище около месяца, перекочевали на бронепоезда. Летняя форма, новая, щеголеватая, выгодно выделяла строй. Юнкера, не имевшие шинелей, к летней форме получили короткие кавалерийские коричневые американские шинели.

В середине лета, как-то неожиданно, начальник училища генерал Лихачев был заменен генералом Тирбахом[484]. Тем самым Тирбахом, чьим именем красные пугали своих детей. Генерал Тирбах оказался чрезвычайно заботливым начальником и сразу же подтянул хозяйственную часть, которая у полковника Данилина хромала на все четыре ноги. Экономия на довольствии отпускных юнкеров была пресечена в корне: отпускные могли являться на обед и ужин, не являясь дежурному офицеру из отпуска. На стол подавались все порции на всех довольствующихся юнкеров. В будние дни было разрешено после поверки до 10 часов выходить в садик напротив, что привело в восхищение всех влюбленных. Одновременно был отдан приказ: «…Для уничтожения снобизма юнкеров-сотенцев и артиллеристов перед юнкерами-пехотинцами приказываю уборку лошадей производить самим…» Тогда еще никто не подозревал, что странная форма приказа была началом подготовки к расформированию училища, началом политики свертывания борьбы с красными, проводимой по настоянию японцев.

В конце июля была назначена эвакуация. Золотой запас, хранившийся в училище, был погружен ночью в багажный вагон, прицепленный в середину бронепоезда «Семеновец». Золото перевозилось на грузовиках: 10 ящиков золота, 7 юнкеров конвоя и грузовик, рыча мотором и поднимая кучу пыли, мчались к вокзалу, в поперечных улицах наши пешие и конные патрули; погрузкой распоряжался полковник Данилин. В вагоне с золотом поехали юнкера инженерной роты, пулеметная разместилась в броневых коробках, пехотная рота, батарея полковника Бельского и хозяйственная часть в другом эшелоне. Сотня и батарея полковника Иванова остались в Чите: начиналась агония училища.

Утром «Семеновец» и эшелон двинулись в путь, быстро пролетели Карымскую, знаменитую петлю у Аги, немного задержались на заставленной эшелонами 3-го корпуса и страшно загаженной станции Оловянная, переползли по восстановленному деревянному мосту через пенящийся и бешено мчавшийся по камням Онон и помчались к станции Даурия. За Ононом начиналось царство железного барона генерала Унгерна фон Штернберга[485]. Это было сразу же заметно: на станциях чистота и порядок, перед последней к Даурии станцией – Шарасун – по сторонам дороги показались разъезды Азиатской дивизии, наблюдавшей за окрестностями. 500 верст пути были проделаны, и никто раньше не позаботился об охране такого важного груза.

Станция Даурия маленькая – 6 путей. На север от станции – ряды красных кирпичных казарм. На юг – маленький поселок, где периодически вспыхивали чумные заболевания: жители охотились на тарбоганов – небольших степных зверьков ради их шкурки и ели их мясо, а тарбоганы – переносчики чумы.

Большинство казарм пустовало: на Азиатскую дивизию, 1000–1200 человек, много помещений не требовалось. В казармах, стоявших по краям городка, были замурованы кирпичом все окна и двери нижнего этажа, и попасть наверх можно было только по приставной лестнице. Часть крыши с них была снята, и там стояли орудия образца 1877 года. На форту № 6 был верх возможной техники: крепостной прожектор; на этом форту сразу же обосновалась инженерная рота. Пулеметная рота осталась в броневых коробках бронепоезда, на ветке, проходившей посередине города и около церкви, окруженной громадными штабелями снарядных ящиков.

Порядок, чистота, дисциплина здесь были заметны в каждой мелочи. О бароне рассказывали чудеса: что он спит на досках, поставленных на два ящика с золотом, покрытых потником, с конским седлом в голове. Потом от связных, носивших пакеты барону, узнали, что это вранье: квартира у него как квартира, и кровать хорошая, даже с пружинным матрасом.

Барона боялись: юнкера Савельева, зазевавшегося с отданием чести, он отправил на губу бегом, поэтому как только где-либо усматривали барона, так опрометью кидались в боковую коробку, закрывали дверь и через бойницы следили, куда продвигается опасность. Зимой барон не сажал на губу: арестованный, одетый в теплую доху, выпроваживался на крышу и там, особенно в пургу, судорожно цеплялся за печную трубу, чтобы не быть сдутым с 20-метровой высоты на чуть припорошенную снегом промерзшую даурскую землю. Трое суток такого сидения превращали в образцовых солдат самых распущенных и недисциплинированных людей.

В день приезда училища погода была холодная, ветреная, затем разветрилось и наступили теплые, ясные дни. Через неделю после нашего прихода Азиатская дивизия ушла в поход