Антология восточно–христианской богословской мысли, Том I - Сбоник

Так знай, что Искупитель наш не есть простой человек, потому что весь род человеческий порабощен греху, но Он также и не Бог только, непричастный естества человеческого. Он имел тело, потому что если бы Он не облекся в меня, то и не спас бы меня. Но, вселившись во чрево Девы, Он облекся в меня осужденного, и в нем — в том чреве совершил чудную перемену: дал Духа и принял тело, один и тот же [пребывая] с Девою и [рождаясь] от Девы. Итак, Кто же Он, явившийся нам? Пророк Давид указывает тебе в сих словах: «Благословен Грядый во Имя Господне» (Пс. 117, 26). Но яснее скажи нам, пророк, кто Он? Господь Бог воинств, говорит пророк: «Бог Господь, и явися нам» (Пс. 117,27). «Слово плоть бысть» (Ин. 1, 14): соединились два естества, и соединение пребыло неслитным.

Он пришел спасти, но должен был и пострадать. Как могло быть то и другое вместе? Простой человек не мог спасти; а Бог в одном только Своем естестве не мог страдать. Каким же образом совершилось то и другое? Так, что Он, Еммануил, пребывая Богом, соделался и человеком; и то, чем Он был, спасло, а то, чем Он соделался, страдало.<…>

Какое непостижимое таинство! Вижу чудеса и исповедую, что Он — Бог; вижу страдания и не могу отрицать, что Он — человек. Еммануил отверз двери природы как человек и сохранил невредимыми ключи девства как Бог: исшел из утробы так же, как вошел чрез слух; одинаково и родился и зачался: бесстрастно вошел, без истления вышел, как об этом говорит пророк Иезекииль: «Обрати мя на путь врат святых внешних, зрящих на востоки: и сия бяху затворенна. И рече Господь ко мне: сыне человечь, сия врата заключенна будут, и не отверзутся, и никтоже пройдет ими: яко Господь Бог Израилев, Он един, внидет и изыдет и будут заключенна» (Иез. 44, 1–2). Вот — ясное указание на Святую Деву и Богородицу Марию. Да прекратится всякое противоречие, и Священное Писание да просветит наше разумение, дабы нам получить и Царство Небесное во веки веков. Аминь.

Прокла, архиепископа Константинопольского, Томос к армянам (пер. А. В. Муравьева)[1706]

Боголюбезным и богобоязненным епископам, пресвитерам и архимандритам, пребывающим по всей Армении в православной святей Церкви Прокл о Господе [желает] радоваться!

Нерадостное приключилось нам, братие, впечатление, когда нашу душу и помысл мучительной печалью уязвил слух о новейших плевелах обмана, которые недавно в вашей стране коварно посеял общий враг естества. Ведь слух о гнусных вещах имеет обыкновение тяжко ранить душу, еще не навыкшую подобным трудам, и куда сильнее [враг] ранит ее стрелой, до глубины проникающей во внутренности, когда опасность грозит не дебелому телесному составу, но брань воздвигается на бестелесное, тщась либо заболтать сам досточестный предмет веры, либо жалким образом разорвать или вовсе похитить ее одеяние.

И то сказать, всякая добродетель является вожделенной для тех, кто не омрачил свой рассудок веществом, а всякая злоба справедливо признается мерзостной тем, кто имеет благой помысел, так как она из противления восстает на естество тем, что противоестественно. Ведь подобно тому, как добыча конечно желанна для ловцов, так же не таковое и противоположное либо кажется достойным отвержения, или считается вовсе недостойным внимания.

Существует много видов добродетели, и по–разному учат о ней томимые заблуждением эллины, у которых способность к точному различению помрачена их неведением божества, и просветившие верой свои разумные очи христиане, которые могут ясно видеть солнце правды благодаря своему исповеданию. Они спотыкаются о свои собственные рассуждения, как будто бы во тьме, поскольку их ум не имеет вождя по причине заранее усвоенного убеждения. Они опасно бродят в своих помышлениях, осязая в своих учениях лишь одну текущую и непостоянную природу видимых вещей, а зрак истинного созерцания у них либо ослабел от времени, либо поврежден заблуждением. И вот, они говорят, что существуют четыре вида добродетели, я имею в виду справедливость, здравомыслие, целомудрие и мужество. Хотя они и кажутся правильными, в действительности они оказываются пресмыкающимися понизу, приникшими к земле и низшими по сравнению с небесным сводом.

Сказав опять же, что мужество — это борьба с веществом[1707], целомудрие есть власть над страстями[1708], рассудительность — власть лучшего в устроениях житейских[1709], а справедливость — лучшая сторона равенства[1710], они всего лишь, как сами и думали, установили распорядок жизни, обуздав пределом неумеренность в ту или иную сторону. Но они не смогли ни помыслить, ни вообразить ничего лучшего или высшего, чем настоящий жизненный удел и, вынуждаемые неразумием распаленного сердца, эту свою добродетель они отнесли лишь только к видимым вещам, не допуская даже мысли, что она есть нечто высшее и сродное небесному благоустройству. Те же, что просветили верой очи сердца и кому наставником и учителем выступает блаженный Павел, добродетель определили как устремляющуюся к Богу, и земные дела своим порядком окоомляющую[1711]. Вот почему сам Воспеваемый всеми исчислил много видов добродетели, но три из них провозгласил избранными: веру, надежду и любовь[1712]. Из них вера дарует людям сверхприродные дары, присоединяя тем самым к умопостигаемому то, что еще носит многострадальное одеяние вещества. Ведь именно вера дарует людям, топчущим почву и валяющимся на земле, знание того, что осталось непознаваемым для рода ангелов и прочих бестелесных сил. Она приводит их к царскому невообразимому престолу и устрояет точное просвещение от безначальной и несозданной природы, собственным блистанием просвещая мглу чувств. И если [пристало] к уму от здешнего что‑то плотное и туманное, то она стирает это и помогает ясно видеть то, что не достигшим зрится и недоступным постигается.

Надежда же удостаивает человека не грез, как кому‑то может показаться, но, в современных обстоятельствах приготовляет к достойному держанию грядущего и удостаивает достоверного знания о том, что еще не произошло во времени, как будто оно уже наступило, предоставляя это разуму и приводя пред взором то, что едва ли можно было ожидать. Дело в том, что надежда преодолевает встречающиеся препятствия, соединяет вожделенное с вожделеющим, побеждая быстрое течение времени образом (sc§sei) грядущего.

Что касается любви, то она есть главизна относящегося к нам таинства. Дело в том, что она умолила Бога–Слова, всегда на земли сущего, прийти плотским образом. Таким образом, обе добродетели друг дружке сопутствуют, ведь вера есть зерцало любви, а любовь является утвержением веры.

Мы веруем, что Бог–Слово бесстрастно воплотился, и благочестиво веруем. Сие есть основание нашего спасения. Но мы и любим Того, Кто ради нас принял зрак рабий, не претерпев при этом ни превращения природы, ни сделав приложения к Троице.

Таким образом, всякий христианин, не обогащающийся верой, надеждой и любовью, не есть тот, кем он себя считает, даже если он частенько думает, что подчинил тело и освободился от душевных страстей. Такой человек стяжает лишь нравственную добродетель, но не удостаивается победных венцов. Ибо он не достиг богословием распорядителя венцов всем честно подвизающимся в добродетели.

Так вот, вера, как я сказал, есть главизна всех благ, и она должна храниться безупречной. В нее не следует привносить ничего сомнительного от человеческих мудрований. Не следует ее также помрачать пошлым пустословием, но она должна пребывать внутри евангельских и апостольских пределов, и никто да не дерзнет перетолковывать то, чем мы спасены, и то, что мы начертали языком в крещении.

Ведь высота веры отражает любой приступ дерзости и наглости, не только человеческой, но и той, что возносится бестелесной природой. Как восклицает блаженный Павел: «Даже если мы или ангел с небес благовестит вам противное тому, что вы приняли, да будет проклят» (Гал. 1, 8). Ведь ангел поставлен служить, а не учить вере, и он обманщик, если не придерживается всего того, на что он поставлен, но дерзает на то, что выше его естества. Но если бы даже кто дерзнул вводить что‑нибудь достоверное в отношении естества, то пусть новизна его проповеди будет отвергнута. Будем же хранить усердно то, что мы приняли, отверзая присно очи душевные, чуждые парения, к сокровищнице веры.

Что же мы восприняли из Писаний, разве не это самое? Что Бог сотворил словом мир и устроил прежде не бывшее творение; что законом естественным Он почтил разумное животное; что Он даровал заповедь [человеку, имеющему] свободную волю, указав ему подобающее, чтобы он выбором наилучшего избежал вреда; и что вожделетельное стремление человека ко злу сделало ослушника изгнанником из рая; что устами отцов и патриархов, посредством закона, судей и пророков Создатель наказал природе отвращаться от греха и стремиться к праведной жизни; и, наконец, что грех возобладал посредством нашего желания, а дьявол, под предлогом человеческой оплошности, стал требовать совершенной гибели природы. Так что когда естественный закон помрачился, писаный оказался в пренебрежении, когда пророческое наставление стало поминаться как человеческое, а не как исхищающее [людей] из зла, тогда сам Бог, немыслимый и безначальный, неописуемое и всемогущее Слово, придя, воплотился (ибо сие стало возможно, когда Он восхотел) и, приняв зрак раба, стал плотию и родился от Девы, всячески желая показать, что Он действительно стал человеком.