Записки из чемодана - Иван Серов

В воспоминаниях Серов подробно описывает свое участие в акции. К самому захвату Берии его, правда, не привлекали: как и прежде, в задачу Серова входила «зачистка» занятой территории — на этот раз внутри МВД.

(Существует, впрочем, версия, основанная на рассказе маршала Жукова, о том, что Серов участвовал в вывозе маршала госбезопасности из Кремля: опасаясь сопротивления охраны, Берию, точно мумию, завернули в ковер и уложили на пол машины).

Именно Серов организовывал аресты приближенных Берии, включая своих старых недругов — братьев Кобуловых. Он лично разоружал охрану министра и опечатывал кабинеты.

Трудно сказать, какие чувства испытывал в эти дни Серов: все-таки Берии он был во многом обязан карьерой. Справедливости ради, надо, впрочем, признать, что ни о каком покровительстве речи здесь не шло. Серов был рабочей лошадью, на которой просто пахали; и, кстати, довольно грубо.

Кроме того, как не раз уже говорилось, Серов привык не обсуждать, а исполнять приказания: тем более что исходили они от высшего руководства страны.

Хрущев не ошибся в старом соратнике: Серов полностью оправдал его доверие. В будущей кремлевской конфигурации это имело решающее влияние.

Смерть вождя

Вот уже и 1953 гол. Настроение хорошее. Вроде дела идут нормально. Правда, МГБ добавляет к арестам врачей еще кое-кого[442].

Я Игнатьеву, МГБ СССР и заместителю Епишеву говорил, так ли это, что они травили людей и т. д. Это видные профессора Виноградов*, Преображенский и др. Они жмут плечами, а Игнатьев мне по секрету говорит: «Хозяин интересуется и жмет на следствие. Следствие ведет лично Рюмин». Кто его знает, но мне не верится, чтобы профессора травили своих больных.

Летал в Куйбышев и в Уфу. Возникли пожары на нефтяных промыслах, приказали расследовать Байбакову*, мне и из МГБ одному. Вот там и разбирались. Причин много для возникновения пожара, а основная — халатность[443].

Один раз, будучи у Круглова, наблюдал разговор его с Хрущевым секретарем московского горкома партии, который к тому времени был переведен из Киева в Москву в связи с несработанностью с 1-м секретарем ЦК Украины Кагановичем.

Хрущев сказал Круглову, что надо помочь Москве в строительстве дорог и благоустройстве. Круглов резонно ответил, что на МВД СССР правительством возложено очень много обязанностей по всему Союзу, поэтому не можем. Разгорелся спор, начались взаимные оскорбления в резком тоне, и кончилось тем, что повесили телефонные трубки, ни о чем не договорились.

Круглов, возмущенный, мне рассказал, как Хрущев оскорбительно с ним разговаривал. Ну, я поддакнул в этом Круглову и добавил, что он не подчинен Хрущеву, а заданий правительства много возложено на МВД СССР[444].

4 марта 1953 года появилось сообщение в газете о том, что заболел т. Сталин. В народе это как-то восприняли с тревогой, потому что ранее никогда не было сообщений о его болезни.

На улицах люди толпами останавливаются около киосков с газетами, у кого были в руках газеты, читали медицинскую сводку вслух. Мне представляется, что сожаление народа искреннее.

На работе я узнал от Игнатьева, который ездил в Кремль, о том, что ночью, после того как все разъехались с ближней дачи, Сталину примерно под утро сделалось плохо.

Когда вбежали в комнату охранники, то т. Сталин лежал на полу около дивана одетый (он часто ложился одетым, прилечь на диван). Немедленно вызнали врача, который запретил поднимать, пока не приедут члены Политбюро[445]. Стали всем звонить, а т. Сталин лежал без чувств[446].

Когда съехались, подняли его на диван, и врачи определили кровоизлияние в мозг и другие побочные явления, что положение катастрофическое, надежд на выздоровление почти никаких. Члены Политбюро устроили дежурство у постели т. Сталина.

На следующий день в сводке указано, что состояние здоровья еще было хуже, а уже на третий день объявлено, что умер т. Сталин.

Был объявлен траур по всей стране, народ плакал. Я пришел домой, и тоже сделалось грустно. Мне было жаль по-человечески, а кроме того, я боялся, как бы не было разлада между членами Политбюро, так как народ разнохарактерный, друг другу не уступит, и только т. Сталин мог приводить их в чувство и сдерживать.

И главное, чего я боялся, среди них были люди интриганские, я это не раз замечал. Поэтому у меня было тревожное чувство за работу, за партию. В газетах был объявлен порядок доступа к телу, которое будет выставлено утром в Колонном зале.

Вечером мне позвонили и сказали, что Круглова и меня вызывает в Кремль Берия. Когда мы поднимались на лифте, я говорю Круглову: «Вот увидишь, у Берия будет Кобулов и его братия». — «Ну, что ты, Кобулов уже утих»[447].

Только вошли в приемную, нас встретили Кобулов, Меркулов и Игнатьев из МГБ СССР. Я Круглова толкнул локтем, он понял.

Вошли к Берия. Он сказал, что МВД и МГБ сливается, что Берия — министр, и начал инструктировать, что делать. А к этому времени, т. е. вечером, накануне утра, когда будет доступ в Колонный зал, уже тысячные толпы стали собираться вначале у Колонного зала, а затем уже милицией вытягивались в колонны на километры[448].

В заключение Берия сказал: «Ты, Кобулов, включайся в работу МГБ, Круглов в МВД, Серов, наведи порядок в городе Москве, а потом решим». Круглов и Игнатьев оказались уже не министры.

Я вышел оттуда удрученный. Опять Кобулов, опять мы с ним не уживемся, будь он трижды проклят. Я Круглову сказал об этом, тот только плечами пожимает и охает. Я сразу поехал в оперативный штаб, созданный Игнатьевым для <поддержания> порядка в г. Москве. Там были Рясной, зам. МГБ, работники милиции, пограничная охрана и т. д.[449] Когда я пришел и сказал, что поручено руководить штабом, все сначала довольно холодно встретили. Затем я Рясному сказал, что меня послали за старшего навести порядок. После этого немного потребовалось, чтобы меня признали.

Часам к 20-ти вечера стали поступать доносы о том, что в давке населения многие получили травмы и направлены в больницы. Затем сообщения стали нарастать быстро. Я связался с 1-м секретарем МГК Хрущевым и все ему рассказал, он выразил удовлетворение, что меня к этому делу подключили, и сказал, что он едет сейчас на улицу Дзержинского (я ему сказал, то там давка, несколько человек вынесли и отправили в тяжелом положении в больницу).

Встретились мы с Хрущевым на площади Дзержинского. От Колонного зала до Садовой через площадь Дзержинского стояла длинная колонна по 8 человек. Мы поехали по Садовой, по улице Дзержинского, не доезжая, мы были остановлены толпой в несколько тысяч человек. Были страшные крики, давка, слезы и т. д.