Че Гевара. Важна только революция - Джон Андерсон

Глава 24

Взрывоопасные времена

Утром 24 февраля 1961 г. Че выехал из своего дома на Восемнадцатой улице в Мирамаре. Машина его повернула направо, к Седьмой авеню. Обычно маршрут Гевары был другим: он сворачивал налево, на Пятую авеню, а потом направо, ехал мимо штаба Агентства госбезопасности и через туннель под рекой Альмендарес, а затем по набережной Малекон в центр Гаваны, в Национальный банк.

Но сегодня Че поехал в направлении площади Революции. Фидель сделал НИАР полноценным министерством, и сегодня был первый рабочий день Че в качестве министра промышленности Кубы. Необъявленная перемена маршрута, быть может, спасла ему жизнь.

Через несколько мгновений после выезда Гевары у стен его дома раздались выстрелы. Телохранители Че вступили в перестрелку, открыв беспорядочный огонь. Алейда с ребенком на руках кинулась под лестницу на первом этаже, и там же спряталась няня трехмесячной Алейдиты — София Гато, двадцатипятилетняя девушка из Камагуэя.

Впоследствии София смогла собрать воедино детали произошедшего: четверо или пятеро вооруженных мужчин, «барбудос», прятались в засаде в кустах на углу Восемнадцатой улицы и Пятой авеню, и, когда их сосед офицер Салинас появился там на машине, они открыли огонь из автоматов. Решив, что происходит нападение на дом Че, охранники дали ответный огонь. Несколько минут спустя Салинас лежал мертвый в своей машине, а один из нападавших, раненый, корчился на земле.

Информацию о перестрелке постарались не предавать огласке, но все равно о ней узнали очень многие. Официальная версия Че и правительства сводилась к тому, что произошедшее не являлось покушением на убийство Гевары. По словам Оскарито Фернандеса Мелла, жившего там же, на Восемнадцатой улице, именно Салинас, ставший жертвой неудачно обернувшейся для него любовной истории, был целью нападавших.

И все же версия о том, что случившееся на Восемнадцатой улице было неудавшимся покушением на Че, вполне имеет под собой основание, если учесть, что именно происходило в то время на Кубе. По всей стране бывшие «барбудос», такие же как напавшие на машину Салинаса в то утро, брали в руки оружие, чтобы сражаться против революционного режима, против коммунизма. Многие антикоммунисты считали Че главным сторонником «сдачи» Кубы Советскому Союзу, «красной блохой» в ухе Фиделя.

Каковы бы ни были истинные причины стрельбы на Восемнадцатой улице, известно, что с того момента Че стал принимать особые меры предосторожности. Посетителей Министерства промышленности теперь подвергали обыску, а сам Гевара стал возить на переднем сиденье машины ящик для сигар, полный ручных гранат; к тому же он каждый день ездил на работу разными маршрутами.

Американцы же фактически потеряли все свои разведывательные возможности на Кубе. Последние американские дипломаты покинули посольство 20 января, через несколько дней после введения запрета на посещение Кубы гражданами США. В том же месяце с Кубой разорвали отношения Перу и Парагвай и их дипломаты были отозваны; вскоре и другие настроенные против Кастро соседи Кубы последуют их примеру. Как минимум сто тысяч кубинцев уехали в эмиграцию, в основном в Майами, и правительство США создало специальную программу по обеспечению их жильем и работой. Среди бежавших с Кубы был Пардо Льяда, компаньон Че по его первой международной поездке. Он не раз делал неосторожные замечания по поводу проникновения в правительство коммунистов, и поэтому его тоже спровадили с острова. Среди тех, кому не столь повезло, был Умберто Сори-Марин, бывший министр сельского хозяйства. Он был схвачен кубинскими военными, обвинен в контрреволюционной деятельности под руководством ЦРУ и расстрелян. Продолжающиеся чистки и массовое бегство за границу служили цели Фиделя — «осушению болота», — так устранялись «пятая колонна» и сторонники контрреволюции.

На освободившееся место в страну потоком текли советские специалисты: преподаватели русского языка, экономисты и военные консультанты. Были открыты монгольское, албанское, венгерское, китайское и северовьетнамское посольства. Делегации из стран восточного блока приезжали одна за другой. 17 января Фидель объявил, что для изучения опыта создания колхозов в СССР будет отправлена тысяча молодых кубинцев. Изменения произошли столь внезапно и резко, что даже простые кубинцы были поражены разницей между американцами и пришедшими им на смену «русос».

У американцев всегда было много денег, они громко говорили и очень плохо знали испанский, а новоприбывшие выглядели и вели себя как крестьяне, неотесанные и бедно одетые. Женщины все сплошь были толстухи в длинных крестьянских платьях и платках на голове, мужчины носили дурно сидящие костюмы из плохой ткани. Они сильно потели на кубинской жаре, но не пользовались дезодорантами. По мнению чистоплотных кубинцев, русские дурно пахли. По-испански они не говорили и общались лишь между собой, их возили по городу на грузовиках, как скот. Русские с удивлением глазели на современный город, в витринах которого еще были выставлены сверкающие американские товары: телевизоры, холодильники, кондиционеры, — и на роскошные, построенные по индивидуальным проектам дома с бассейнами и садами.

Все американское теперь не поощрялось, к примеру: был запрещен Санта-Клаус. Английский перестал быть главным изучаемым иностранным языком. На «новой» Кубе следовало учить русский. Че стал заниматься им два раза в неделю под руководством Юрия Певцова, филолога и университетского преподавателя, присланного к нему в качестве переводчика и личного учителя.

Естественно, хотя поначалу кубинцы смеялись над bolos,[28] советский «стиль» стал постепенно проникать в кубинскую жизнь.

Был создан Центральный совет планирования по аналогии с советским Госпланом. Улицам, театрам и заводам стали давать новые названия в честь кубинских и зарубежных героев и мучеников революции, таких как Камило Сьенфуэгос и Патрис Лумумба. Вскоре появятся детские сады имени Героев Вьетнама и Розы Люксембург.

Влияние советского блока на экономику тоже стало более заметным. Правительство сместило основной акцент с кооперативных ферм, создание которых поощрялось в первые годы экспроприации земли, на государственные колхозы по советскому образцу, называвшиеся «народные фермы». Хотя масштабы экспроприации земли были велики, большая доля возделываемых земель на Кубе по-прежнему оставалась в руках мелких фермеров, продолжавших свою работу без помех со стороны государства. В 1963 г. был принят закон, урезавший размеры частных земельных угодий, но революционный режим так до конца и не уничтожил яростно отстаивавших свою независимость фермеров-гуахиро.