Песнь моряка - Кен Кизи

здоровьем и благоденствием, язык свешивался на плечо, словно красный шелковый галстук. Он направлялся к тропе через Кладбище Псов попить воды из ключа. Глядя, как он поворачивает на дорожку и исчезает за поворотом, она заметила две спускавшиеся с холма фигуры. Одеяния из черной резины блестели на них не хуже шкуры лабрадора. На молодом человеке было что-то вроде мексиканской накидки, прорезанной лучами вентиляционных щелей. На девушке – хитро скроенный фартук, бретели которого служили ей одновременно блузой и лифчиком. Фигуры несли на плечах каждый свое коромысло с двумя пластиковыми пятигаллоновыми ведрами. Коромыслами служили куски шин с прорезями для головы и плеч. Та самая вечно замерзавшая пара, Навидады. По слишком плавной походке девушки Алиса догадалась, что скоро их будет больше чем пара.

Переключив джип на четырехколесный привод, она поехала вверх по насыпи туда, куда раньше ушла собака. Юная пара, видимо, догадалась, что Алиса едет к ним с предложением подвезти. Юноша помог жене отцепить ведра и снять коромысло. Когда Алиса подъехала, они стояли рядком и ждали.

– Buen’ noches[116], – в унисон поздоровались они.

– Вы что, ребята, так и остались здесь? Господи, я думала, вы давным-давно в Масатлане. Теперь вы точно здесь застряли вместе со всеми.

Мальчик покраснел от смущения, но голос его звучал уверенно:

– Si, миссис Кармоди… Застряли.

Всю дорогу, пока джип катился по Набережной, Алиса уговаривала их вернуться в «Медвежий флаг».

– Вам скоро понадобится прочная крыша над головой, а у меня случайно образовались пустые комнаты. Платить не надо, будете изредка помогать по хозяйству.

Оба сказали, что они с радостью помогут в чем угодно и когда угодно, но вежливо отклонили предложение. У них есть крыша, и они как раз сейчас обустраивают себе дом, не хочет ли она посмотреть? Так Алиса снова поехала вдоль берега бухты, на этот раз по боковой дороге к дымным черным зубцам и треугольным вигвамам, очерчивавшим панораму Шинного города.

Гравиевая колея оборвалась у ворот, повешенных между двух высоких черных обелисков. Эти столбы соорудили из покрышек спортивных машин уменьшающегося диаметра, нанизав их на выстрелы сетных каплёров. Самые верхние покрышки, видимо, жили когда-то на колесах тачек или детских колясок. Сами ворота сделали из переплетенных шлангов обогревателя.

– Gracias, здесь нормально, – сказал мальчик, заметив, что Алиса прикидывает, как попасть внутрь. – Они не открывают ворота, только если особый случай.

– Хорошо, но тогда я понесу воду вместо молодой матери. Покажи, как мне надеть на себя это хитрое ярмо.

– Нет-нет, пожалуйста, – запротестовала девушка. – Наш хаб совсем близко. Я сама справлюсь.

– Конечно справишься, девочка, – сказала Алиса. – Но если ты не позволишь мне нести эти ведра, то для нас с джипом придется устроить особый случай. Sabe?

– Si, миссис Кармоди, – оба прятали улыбки. – Понятно, gracias.

Территория была разделена на четыре части, называемые хабами. Разграничивались эти небольшие районы аккуратными линиями из вкопанных в песок шин. В каждом хабе имелась яма для костра и готовки, вокруг которой теснились хижины, навесы и палатки всех размеров, форм и материалов. Там были грузовые контейнеры, сложенные блоками, перевернутые корпуса лодок, автомобильные капоты, сваренные вместе шестиугольниками и восьмиугольниками, вигвамы на треногах из сломанных траулерных стрел… но при всей конфликтности этих форм здесь чувствовалась некая гармония, благодаря главному и общему для них материалу – черной резине. Лоскутные одеяла из обрезков внутренних камер покрывали вигвамы. Протекторными квадратами были обшиты ящики. На крышах – шинная черепица. Иглу из шин, купола из шин, юрты, ульи и пирамиды из шин, отполированных непогодой, временем и обтесанные вечерними кострами.

Призрачные фигуры суетились над курящимися грилями-кострищами с рашперами и котелками, другие фигуры бездельничали, развалясь на самодельных скамьях и оттоманках. Многие обитатели этой деревни носили особую одежду, в которой мальки спасались от вечерней сырости: полукруг из внутренней камеры застегивался у шеи, превращаясь таким образом в короткий плащ с капюшоном. В этом наряде они походили на жрецов перед важной церемонией.

Большая костровая яма дымилась на площадке между четырьмя хабами. Явно центральная городская площадь. Длинные колбасные шнуры из набитых чем-то внутренних камер образовывали небольшой амфитеатр с подиумом в центре. Трибуна – замысловатая конструкция из велосипедных покрышек с вырезом в задней части, через который мог входить оратор. Трибуну покрасили масляной краской, отполировали, так что выглядела она вполне симпатично.

– Я смотрю, все принарядились, – заметила Алиса. – Что сегодня в вечерней программе, хор шинного королевства?

Девушка хихикнула:

– Здесь ничего, миссис Кармоди. Все собрались в город на Псовый фейерверк.

– Боже правый, сегодня же Четвертое июля! Ну и ну. А с чего они взяли, что будет салют? Весь Кальмаров запас хлопушек раздолбали в Скагуэе.

– Псы нашли что-то из прошлогодних остатков – кажется, мне кто-то говорил – среди имущества мистера Беллизариуса.

– Невероятно, – рассмеялась Алиса. – Красный свет ракет из глубины могилы. Пусть реет он всегда[117].

Жилище Навидадов располагалось в самой новой части города. Там не было барочных зубчатых стен, и большинство домиков только начинали строиться. Юноша отцепил свои ведра, потом помог Алисе. Навидады нервно смотрели, как она ходит по их жилищу. Это был круг с зонтичной крышей, наполовину покрытой перекрывающимися слоями трубчатой резины. Форма ей что-то напомнила.

– Это же тростниковая хижина, – сообразила она. – Здорово. Будете продавать cerveza и nachos, как из пляжных cabañas[118] в Бахе.

– Так, ерунда. – Юноша пренебрежительно махнул на конструкцию рукой. – Зато можно спрятаться от дождя. Извините меня, пожалуйста. Я должен отнести два ведра на кухню.

– Оставайтесь ужинать, миссис Кармоди, – поспешно сказала девушка. – Все будут очень рады. Смотрите. У нас есть красное мясо.

Алиса уже заметила готовящийся на костре ужин, золотисто-коричневый и шипящий. Запах розмарина и чеснока, дрейфовавший вместе с дымом от жировых капель, наполнял рот слюной.

– Пахнет соблазнительно, надо признать. Кто-то поймал молодого оленя?

– Ротвейлера, – сказала девушка. – Muy gordo и malo[119]. Мы вчера за него проголосовали.

– Я всегда знала, что они на что-нибудь сгодятся, – сказала Алиса.

Она попробовала принесенный юношей кусочек – показать, что не против того, чтобы есть собак. Не хуже оленины, заключила она по ходу дела, даже сочнее. Но потом сказала, что все же поедет в мотель – у нее там своя беспородная шавка, за которой надо присмотреть. Спросила, не отвезти ли их на салют в честь Четвертого июля. Юноша покачал головой.

– Если бы это было Синко де Майо, – добавил он – вышла неуклюжая попытка пошутить в стиле канадских нелегалов.

Они проводили ее до ворот: один слева, другая справа, в поднятых капюшонах.

Вдоль грунтовки тянулась целая очередь таких же прикрытых капюшонами фигур. Некоторые приветствовали проезжавшую мимо Алису, но все отказывались садиться в джип. Им хотелось прогуляться. Многие из этих гуляющих несли в руках странные скрученные свечки, плевавшиеся желтыми искрами и