Кречет. Книга 1-4 - Жюльетта Бенцони

— Вот вы и в безопасности, шевалье, — выдохнула она. — Теперь поговорим, пока вам готовят комнаты. Но садитесь же, или вы огромны, или комната слишком мала, но вы заполняете ее всю.

Жиль залпом проглотил свой стакан. Дорога показалась ему до бесконечности долгой. Он очень хотел пить, а это вино из Аликанте было превосходным. Затем, без предисловий, он начал:

— Так ли уж необходимо готовить для меня комнаты? Вы мне дали возможность, ваша светлость, въехать в Мадрид и не попасть в руки полиции, за что я вам бесконечно благодарен. Я не намерен причинять вам дальнейшие беспокойства.

— Куда же вы намереваетесь идти? Я вам сказала, что в моем доме вам не нужно будет никого бояться.

— Я в этом ни на мгновение не сомневаюсь, но я солдат, сударыня, а жизнь солдата — это не то, что следует защищать от опасности. Поскольку меня ищут, я хочу незамедлительно вернуться во Францию и восстановиться на службе.

— Кто вы во Франции?

— Лейтенант полка драгун королевы. Я должен был оставаться там, а не приезжать сюда.

— Если вы на этом настаиваете, так почему приехали сюда? Что вы искали здесь, в Испании?

Жиль засмеялся.

— Мой ответ, без сомнения, уронит мою репутацию в ваших глазах. Я приехал за золотом.

Как он и предвидел, легкая, вежливая улыбка искривила губы Каэтаны.

— Золото? Зачем?

Наивность вопроса рассмешила Жиля. Веками золото Фландрии, Испании, Америки стекалось в сундуки герцогов д'Альба и их потомков, привыкших к этому «презренному металлу», уже не понимавших, почему другие гоняются за ним.

Аппетит изголодавшегося человека всегда вызывает тошноту переевшего.

— Чтобы выкупить замок моих предков и прилегающие к нему земли. За все это требуют огромную сумму.

— Что за сумму?

— Пятьсот тысяч ливров.

— Это пустяки. Я полагаю, что ваша царственная любовница получила достаточно удовольствий, уступив вам эту ерунду. Об этом говорит ваше нетерпение вернуться во Францию.

Он холодно поклонился.

— Я у ваших ног, госпожа герцогиня, но позвольте мне сказать вам следующее: когда женщина, пусть даже и королева, дает свою любовь дворянину, этот дворянин, пусть он будет беден, как Иов, потерял бы честь, если бы поверил ей свои финансовые заботы.

— Однако мне вы о них рассказываете.

— Вы меня спросили, я вам ответил. И я не имею чести быть вашим любовником!

Дерзкий тон не очень-то покоробил Каэтану.

Она улыбнулась, прикрыв глаза, и метнула на него испытующий взгляд сквозь опущенные ресницы.

— А почему бы вам им и не стать? — дерзко бросила она. — Я вам уже сказала, что вы мне нравитесь.

— Это так, но я не стал вас ловить на слове. А потом, лишь этого явно недостаточно.

— Мне достаточно. Я что, потеряла память, или вы не говорили мне совсем недавно: «Где ты пожелаешь и когда ты пожелаешь»?

Жиль поклонился так почтительно, что это выглядело почти вызывающе:

— Действительно, я сказал это, но не вам, не герцогине д'Альба. Я это сказал другой, незнакомке, дикому цветку, украшающему улицы Мадрида.

Признаюсь, ее вызывающая красота привлекла меня. Та, другая, была проста, свободна, радостна, и я теперь знаю, что это был всего лишь сон.

Он еще раз поклонился, повернулся и направился к двери. Каэтана нетерпеливо топнула ножкой.

— Куда же вы направляетесь, в конце концов?

Вы что, сошли с ума?

— Нисколько. Я уже имел честь вам это сообщить. Я направляюсь во Францию, а в настоящий момент мне надо найти убежище на два-три дня у надежных друзей.

— Вы не хотите остаться здесь?

Ее голос вдруг стал ласковым, тонким, как у девочки, у которой отбирают любимую игрушку.

— Нет. Я благодарю вас. Я боюсь, что буду играть в этом дворце роль, которая будет для меня непривычной. Вы же замужем, как я думаю, и ваш муж — герцог д'Альба…

— Не существует никакого герцога д'Альба. А мой муж носит этот титул только потому, что я его жена. Но вы можете забыть о нем, как вы забыли о принце Астурийском. Этот бедный дурачок Карл имеет такое же значение для своей жены, как и мой муж, маркиз де Виллафранка, для меня.

— Это не предлог, чтобы наносить ему оскорбление под его крышей. Я знаю, что, находясь подле вас, я не смогу отделаться от этой мысли.

Прощайте, герцогиня. Вы спасли меня, и поэтому моя жизнь принадлежит вам. Вы можете располагать ею по вашему усмотрению.

— Но я не могу располагать вашими ночами? — спросила она с легкой улыбкой.

— Почти так. Да, я чуть не забыл. — Он быстро снял ливрею, которую на него надели в трактире, и бросил ее на стул. — Будьте добры распорядиться, чтобы вернули мою одежду, слугу и лошадей.

— Вы с ума сошли. Вас же ищут в Мадриде более тщательно, чем где бы то ни было. А в вашем мундире вы еще приметнее, чем Эскуриал. А ваш краснокожий — это же белый волк посреди Мадрида. И потом, куда вы намерены идти? Кто они, ваши верные друзья?

— Художник королевского двора Франсиско де Гойя-и-Лусиентес. У него есть мастерская, тайная мастерская в квартире Растре, о ней ничего не знает его жена. Он там пишет для себя, по-своему.

Взрыв ярости охватил Каэтану.

— Гойя! Друг и любимый художник Бенавенте! И вы хотите к нему идти?

— Да, к нему. Он мой друг. Это человек прямой и смелый. Я знаю, что вы его не любите. Однако вам следовало бы приблизить его к себе. Это великий художник, пожалуй, самый великий художник Испании.

— Его картины не показались мне такими уж блестящими. Однако это действительно смелый человек и… хороший матадор. Я видела его однажды на арене и нашла в нем удивительное сходство с быком. Ну, быть по сему, если уж вы так хотите. Но дам вам совет. Наденьте снова ливрею и оставьте на ваших лошадях попоны с моими гербами. Это послужит вам защитой. Завтра я вам пришлю вашего слугу и другую лошадь с такой же попоной. Это будет осторожнее. До свидания, шевалье.

Он подошел к ней, встал на колено, поцеловал руку.

— Прощайте, ваша светлость. Я унесу с собой память о вашей доброте и глубокое сожаление, что все не так, как хотелось бы, а лишь так, как есть.

Прелестным жестом она поднесла к его щеке свою руку, которую он поцеловал.

— Я сказала «до свидания», шевалье, но не «прощайте». Мы еще увидимся.

— Если Богу будет угодно.

— Это угодно мне… и Богу тоже.

После великолепия дворца д'Альба Турнемин с некоторым облегчением въехал на плиты