За языком до Киева - Лев Успенский

Вы можете сказать: так это же две разные вещи… Нет, для мемуариста моего толка, мемуариста лирического — это одна и та же вещь.

Я чрезвычайно упорно стараюсь обходиться без справок и проверок всюду, где могу опираться на мою память. Если она меня подведет, будет все же лучше и честнее, чем если я выдам чужую память за мою. Так — в большом: зная окружавшие меня изнутри семьи, я не пытаюсь рассматривать их в широком социологическом плане, хотя, несомненно, прожив последующие 65–67 лет, я мог бы сделать это. Но тогда я рассказал бы не о том, что испытывал, видел, переживал когда-то мальчик Лева Успенский, а то, что узнал впоследствии о его времени из чужих рук «старейший ленинградский писатель Л. В. Успенский»… Я думаю, напиши я такую книгу, она не пробудила бы у Вас целого клуба воспоминаний, как Вы пишете.

Поправку о серной кислоте мне, кроме Вас, сделали многие: химические знания распространены сейчас шире, чем в 1905 году.

Но мне было сделано немало других поправок. Так, скажем, по поводу «улицы Карла и Эмилии» мне сообщили 6 совершенно различных версий самоубийства этих питерско-немецких Ромео и Джульетты. Каждый информатор претендует на то, что его «извод» — единственно правильный.

Положение сложное: я ведь сам не присутствовал при этом происшествии. Чем же я могу мотивировать приверженность к моей версии? Только тем, что в детстве моем мой личный информатор, сам немец из той самой лесновско-сосновской колонии, репетитор моего младшего брата, студент-политехник, рассказал мне эту историю так, как я ее изложил. Поэтому в моем воспоминании она и может фигурировать только в этом единственном виде.

Вот видите, какой длинный ответ пришлось мне давать на Ваше короткое письмо. Это потому, что положение мемуариста — весьма щепетильное положение. Оно требует больших раздумий по поводу каждого слова, которое он готовится сказать.

Возьмите, например, мою главку, посвященную вечеру К. Д. Бальмонта. Каких только агрессивных писем от его неистовых поклонниц, сохранивших на протяжении полувека весь жар первоначальных чувств к этому поэту, я не получил (правда, их было всего 4, но то были поистине чисто-истерические письма!) Меня обвиняли главным образом в том, что я описывал то, что на самом деле видел в мои 13 лет. По мнению моих интерпеллянтов, я обязан был изменить нарисованный мною портрет, как и общую картину вечера, ПРИНЯВ ВО ВНИМАНИЕ ПЕЧАЛЬНУЮ И ОДИНОКУЮ КОНЧИНУ БАЛЬМОНТА ЗА РУБЕЖОМ…

Но ведь Бальмонт умер за рубежом спустя несколько десятилетий после того дня, который я запомнил и который взялся описать так, как запомнилось. А я не вижу за мемуаристом права изменять свои свидетельства очевидца в соответствии с тем, что случится с действующими лицами его воспоминаний полвека спустя. Ибо, если только авторы воспоминаний присвоят (а это бывает) себе такое право, их мемуары полностью утратят всякое значение беспристрастных свидетельств, а приобретут характер апологий или филиппик в пользу лиц и событий.

Мне не улыбается роль ни панегириста, ни Ювенала. Я имел в виду явиться спокойным и честным восстановителем позабытого и малоизвестного в хорошо памятном в общих чертах всем нам прошлом. На том и стою.

1971. VIII. 5

Ильичево под Ленинградом

Многоуважаемый тов. С.

<…> Пушки, стоявшие перед Арсеналом, насупротив тогдашнего Окружного суда на Литейном (это был дом 3), упомянуты во второй части моих «Записок». К сожалению, мне не пришло в голову построить рассказ именно на разных трофейных (арсенальные пушки, к сожалению, своего рода «анти-трофеи» — русские орудия, взятые шведами под Нарвой и затем выкупленные русскими купцами-патриотами где-то в Швеции, когда их уже хотели пускать на переплавку). Но орудия эти сейчас стоят возле Артиллерийского музея в крепости, на Кронверке; о них рассказывают экскурсантам.

На месте, как мне кажется, и орудия бывшего Константиновского артиллерийского — они стоят у подъезда того же здания. Может быть, в последнее время их оттуда убрали?

О таком же пушечном полукруге возле «Памятника Славы» я, как и о самом памятнике, воздерживаюсь писать. Если написать, так придется уж очень свирепо говорить о тех, кто в 20-х годах, во имя ложно понятой идеи международности, ликвидировал всякую память и самое представление о национальной славе. Было же время, когда, издавая, скажем, стихи Д. Давыдова, писатели предисловий много говорили о бездарных русских генералах Кутузове и Багратионе, да чуть ли и не о позорно проигранной аракчеевской Россией войне (Наполеона разбил «Генерал Мороз» и т. п.). Именно тогда ломались и пускались в переплавку, сносились и памятники народной славы. Хорошо, что нашелся какой-то смелый человек, который сумел припрятать целые Московские ворота; а Триумфальные в Москве так-таки разбили «по винтикам, по кирпичикам» и теперь построили заново подделку.

Написать же так, будто ничего не помнишь, как детям пишут: «А вот еще куда-то исчезли вдруг памятники Славы и окружавшие его пушки», — извините, это не в моем стиле.

Памятник Славы большой художественной ценностью не отличался — маленькое, но импозантное подражание Александрийской колонне. Известно, что на его возведении нагрел руки (не только на нем) большой по этим делам спец, Вел[икий] князь Владимир Александрович, крупный знаток не балета, но балерин, покровитель художника Зичи и коллекционер порнографических рисунков… Да, но колонна-то действительно была выполнена из стволов трофейных пушек турецкой войны 1879 года, и этого было достаточно, чтобы ее поберечь. А теперь — можно восстановить любую колонну, но не эту, ибо заново отлитые «турецкие» пушки турецкими уже не будут. Я с горечью начинаю подозревать, что небреженье к собственной истории, к своим отцам и их жизням стало (или было) не славянской, а именно национальной чертой. Поезжайте в любую Болгарию или Чехию и вы увидите истинный (и благородный) культ предков и их деяний.

А у нас… Поезжайте в Пушкин, о котором и я, и множество почтенных людей столько раз писали. Авгиевы конюшни…

Я так уверен в острой необходимости «беречь старые названия», что мне представляется, что не стоит даже возвращать новым названиям их старое звучание: это — тоже переименование, и оно развращает администраторов. Ведь подумайте: Забалканский — Международный — Сталина — Московский… Неужто и в пятый раз перевешивать таблички? А перевесят сегодня тут, завтра — на улице Дзержинского, сделав ее Гороховой, а послезавтра скажут: Гороховая? «По Гороховой я шел, да гороха не нашел?» Переименовать ее в улицу братьев Тур, или Льва Никулина, или кто под горячую руку подвернется…