Избранное - Мулуд Маммери

— Протяни руки, дочь моя. Ладонями к небесам.

Аази протянула руки, и все старухи сделали то же.

— Прошу тебя, протяни и ты руки, — сказала мне Аази.

Тут старуха обратилась к святому с пространной молитвой о помощи молодой женщине. При каждой паузе ее товарки как бы машинально восклицали: «Аминь». В глазах их можно было прочесть восторг перед красотой этой женщины и недоумение: неужели в этом прекрасном теле гнездится недуг?

Аази встала.

— Преклони голову свою, дочь моя, перед волей аллаха и моли, чтобы он и Абдеррахман не оставили твое чрево иссякшим, как источник в летний зной.

Аази снова склонилась перед гробницей. Старуха положила руку ей на голову.

— Абдеррахман, оплодотвори их брачный союз, чтобы не стали они друг другу в тягость, — трижды повторила старуха.

Эти слова глубоко врезались мне в память. Только большой житейский опыт и долгое общение со святыми могли даровать тебе такую способность читать в сердцах, добрая старушка, случайно встреченная мною у усыпальницы Абдеррахмана!

Я не знал ее, она не знала меня, никто не рассказывал ей нашей истории, но она сама прочла в наших сердцах, что мы силимся любить друг друга, как прежде, что мы цепляемся за воспоминание о чувстве, которого уже больше нет, чтобы удержаться от взаимных оскорблений, что мы лжем друг другу, стараясь подольше терпеть один другого, но что мы устали тщетно заглядывать друг в друга и в любви нашей не появляется никакого нового оттенка.

О добрая старушка у усыпальницы Абдеррахмана, почерпнувшая это пророчество в глубинах своего старческого сердца! К чему же так любить друг друга, если на нас и кончается, безнадежно кончается эта любовь!

Аази поняла ее слова в том же смысле, что и я. Я был заранее в этом уверен. Именно полное совпадение наших чувств, совпадение самых заурядных поступков и положило начало нашей усталости; оно лишало нас чарующих иллюзий и радости искать один другого и постоянно находить друг в друге нечто новое.

— Выйди, прошу тебя, — сказала мне Аази.

Я попятился к выходу, ибо не следует поворачиваться к святому спиной. Обуваясь у порога, я увидел, как Аази бросилась к ногам старухи, и уже снаружи услышал ее рыдания.

Когда наступила очередь шейха войти в часовню, он удалил оттуда всех женщин. Он читал молитву все более громким голосом, а уже под самый конец провозгласил:

— Абдеррахман, неужели аллах и святые угодники отвернулись от нас? Всемогущий столкнул неверных друг с другом в великой битве в наказание за их грехи, ибо они погрязли в заботах дольнего мира и забыли мир иной; но зачем же наказывать нас вместе с ними? Мы следуем заветам аллаха, а если когда и грешим, то ведь тебе, о всеведущий Абдеррахман, известно, что совершенство — удел одних мудрецов. Почему из-за распри, затеянной безумцами, наши матери должны лишаться плоти плоти своей, а наши юные жены — своих молодых супругов? Верни на улицы Тазги Асхена из ибудраренов, Акли — потомка Малеков, Азуау, Каси! Не дай мне умереть, не увидев их!.. Но когда они возвратятся, положи предел моей жизни, ибо мир этот, Абдеррахман, уже не таков, каким ты его оставил. Гора наша осквернена, и дети тех, кто слушал тебя как второго пророка, ввели такие обычаи, от которых волосы поднялись бы на твоей голове. Они не соблюдают законов, и близок день, когда они даже перестанут говорить на языке отцов своих. Если в тот день еще не снизойдет на меня прощение аллаха, сделай так, Абдеррахман, чтобы уши мои оглохли и ослепли глаза. Аминь!

Когда шейх вышел из часовни, лицо его было обращено к нам: в пылу вдохновения он забыл, что к святому нельзя оборачиваться спиной.

В довершение всего Секура стала лишь изредка приводить к нам Идира. А четыре месяца назад она родила еще одного ребенка — толстощекого мальчика, которого назвала Мезьяном-маленьким, и с тех пор к нам ни разу не приходила.

Как-то утром она надела свое самое приличное старое платье (новых у нее давным-давно не было), сменила на Идире гандуру, взяла его за руку и, водрузив на спину Мезьяна, робко направилась к нам. Она осторожно постучалась в дверь, и Аази ответила на стук усталым голосом:

— Кто там?

Ку хотела ответить просто: «Это я». Но слова застряли у нее в горле. Ее подмывало броситься наутек, словно она что-то украла, так стыдно ей стало своего жалкого, поношенного платья.

Аази отворила дверь.

— Это ты, Ку?

Ку! Ее девичье имя! Значит, Аази не забыла ее! Это ободрило Секуру. Она попробовала улыбнуться.

— Добрый вечер!

Они несколько раз поцеловали друг другу руки. Ощутив губами, какие гладкие руки у Аази, Секура взглянула на свои, огрубелые и потрескавшиеся от работы, и опять застыдилась.

Зато Аази, обрадованная встречей, засыпала ее вопросами и, не дожидаясь ответа, стала целовать Мезьяна, потом повела Секуру и ее сынишку в комнаты.

— Какая ты красавица, Ку; но до чего же ты худая, бедняжка! — взглянув на Секуру, воскликнула она.

Она всматривалась в усталые глаза Ку, в ее болезненное лицо, смотрела на ее фигуру, обезображенную несколькими родами, на голые, исцарапанные камнями ноги, на большие, тяжелые, как у кормилицы, груди, на ветхое, хотя и еще приличное, платьице. Она обратила внимание на глаза Идира, они выглядели большими на его желтом личике, которое говорило о том, что ребенок часто недоедает. Идир старался смеяться, но это был смех робкий и тихий; мальчик вдруг умолкал, словно боялся расплакаться.

При виде этой исхудавшей женщины, бывшей ее подруги по играм, добрую Аази охватила безмерная жалость. Ку, несомненно, еще боролась, об этом свидетельствовало ее чистенькое платье и белый бурнус Идира. Но Ку не сможет бороться долго, ибо обстоятельства сильнее ее. Скоро и она прекратит сопротивление, течение собьет с ног, понесет и выбросит где-нибудь, как ненужный обломок… который будет валяться до того дня, пока… Но пока что Ку здесь, красавица Ку из Таазаста. Ку, у которой теперь трое детей, в то время как у нее, Аази, ни одного.

— Ку, вот шкафчик, из которого ты таскала варенье, припасенное моей свекровью. Помнишь? Скажи Идиру, пусть посмотрит, не осталось ли там еще чего-нибудь.

А Ку, наоборот, прижала Идира к себе и не позволяла ему отходить, боясь, как бы он чего-нибудь не разбил. Ей было неловко, она вела себя как нищенка в доме богатой женщины; едва решалась окинуть взором эту опрятную, красиво обставленную комнату, где должна была бы чувствовать себя как дома.

— Я как раз собиралась завтракать. Закусим вместе.

С великим трудом удалось уговорить Секуру сесть за стол. Она ела робко, неуклюже, словно страшась прикоснуться к пище. Зато Идир, вопреки наставлению матери, старательно размазывал по лепешке толстый кусок масла, который он уже успел уронить на пол.

Ку молчала; лицо ее, некогда такое прекрасное, казалось изможденным, глаза были опущены. Раз пятьдесят слова, с которыми она намеревалась обратиться к Аази, слова, тщательно ею подобранные, готовы были сорваться с ее губ, но она никак не решалась их произнести. Уж слишком она будет похожа на попрошайку или на человека, без стеснения злоупотребляющего дружбой детских лет. Заранее подготовленные фразы казались ей теперь нелепыми, между тем минуты бежали одна за другой. А ведь ей так нужны какие-нибудь старые платья, из тех, что Аази уже не носит, и немного ячменя, который здесь скармливают мулу.

Она смотрела, как Идир уплетает лепешку; из уголков рта у него вытекали две струйки растаявшего масла, и Аази время от времени вытирала их, смеясь:

— Ничего, пусть ест досыта. Он не уверен, что вечером у него будет что поесть. Ты что-то хотела мне сказать?

Ку наконец решилась; собравшись с силами, как человек, поднимающий тяжелую ношу, пролепетала:

— Я пришла… я думала…

Тут кто-то, не постучавшись, толкнул дверь ногою. В комнату ворвалась Давда.

— Здравствуй! — воскликнула она, увидев Ку, и сразу же стала осыпать Идира поцелуями, Аази вопросами, а Секуру оглушать звоном своих золотых украшений, которые она умело, рассчитанными движениями, всячески выставляла напоказ.

Аази и Секура переглянулись — они понимали друг друга. В это время, к счастью, Акли позвал жену — он только что вернулся домой; Давда вышла, как и появилась, словно ураган.

Ее вторжение, а особенно понимающий взгляд, которым обменялись молодые женщины, помогли рассеять неловкость: лед тронулся. Ку перестала колебаться и все выложила своей подруге.

С тех пор как Ибрагим возвратился из Недромы, он жил на то, что скопил, занимаясь торговлей.

Когда у него не осталось ни гроша, он попытался вновь открыть лавку в Недроме, но за время его отсутствия все продовольственные товары, выдававшиеся по карточкам, оказались распределенными между другими торговцами. А в свободной продаже товаров просто-напросто не было. Ибрагим продал магазин и вернулся в Тазгу. За год он израсходовал все, что у него было, и они снова впали в нищету. Ибрагим нанялся на дорожные работы и, чтобы сохранить за собою место, стал делать то, что делали все его товарищи: время от времени он приносил своему начальнику яиц, цыпленка. В базарные дни он иной раз отправлялся за шестнадцать километров, чтобы привезти начальнику большой кусок мясной туши, а расплачивался он, по-видимому, из собственного кармана. Зато трое его детей, жена, мать и он сам никогда мяса не ели. Летом он косил сено на полях начальника, осенью пахал его участок, и делал все это за полцены, лишь бы сохранить за собою пятьдесят франков в день — плату за то, что с утра до ночи, какая бы ни была погода — солнечная, дождливая или ветреная, — копал землю и дробил камни.