Сердце старого Города (СИ) - Вель Софья

— Что ты жмешься ко мне?! — неожиданно вскинулась Солео. Она раздраженно оттолкнула и без того забитую девчушку, едва не ударив. — Уйди прочь! Нет у меня ничего!

Волчонка растерянно попыталась обнять. Но Солео так разозлилась, что все-таки ударила, и в тот же миг ощутила острый, щемящий душу стыд.

Скуля, как побитая собачонка, цыганка резко упала на землю, затем вскочила, посмотрела на Солео затравленно и убежала.

— Что, сбежала твоя зверушка!? — загоготали сидящие ближе к костру мальчишки. Им давали больше, да и делиться не приходилось. К смеху мальчишек прибавились насмешки охранников и их сытых подружек.

Солео только вздрогнула на резкий смех и побежала за растворившейся в ночи цыганкой. Она обнаружила девочку забившейся под одну из телег. Сидя в полной темноте, цыганка скулила и завывала, раскачиваясь в такт плачу. Солео стало стыдно как никогда, она забралась под телегу, ощупью нашла сжавшуюся клубком подругу и прижала к себе, гладя по колтунам никогда нечесаных волос. Цыганка продолжала выть, теперь уже прижимаясь к Солео. Солео тоже расплакалась. Но быстро отерла слезы.

— Не плачь. Я что-нибудь придумаю… Мы не умрем. Обещаю. Прости меня, пожалуйста.

Солео качалась в такт с цыганкой, пока она не утихла. Тут Волчонка порылась в своих лохмотьях и извлекла несколько тоненьких корешков.

— Это мне? — Солео одновременно расплакалась и рассмеялась, пришлось прижать руку к носу, чтобы унять снова брызнувшие слезы. — Так ты их хотела мне дать у костра?

Волчонка смотрела и робко улыбалась, едва ли понимая речь старшей подруги.

— Мне бы сейчас магию нелюдя… — Вздохнула Солео и отодвинула руку цыганки. — Съешь сама!

Губы Волчонки заплясали.

— Ладно-ладно, прости…, - девушка быстро взяла один из корешков. К сожалению, цыганочка не догадалась их помыть. Солео попробовала почистить корешок о подол платья, но песок все равно неприятно захрустел на зубах. И тем не менее, девушке показалось, что она в жизни не ела ничего вкуснее и слаще. Волчонка посмеялась по-звериному, грубо и в голос. Корешки, к огорчению обеих девочек, быстро кончились. Волчонка робко прижалась к Солео, теперь гладившей ее по голове.

— Не бойся. Мы справимся. Я сегодня… Я почти поймала зайца.

Волчонка вскоре уснула. Солео так и осталась сидеть под телегой в обнимку с цыганкой. Мысль о случившемся днем не давала покоя. Голод все возвращал к зайцу, а страх снова и снова спутывал руки и ноги невидимыми сетями.

Не пойдет она больше в лес! Встреча с нелюдем теперь пугала больше, чем страх голодной смерти. «Что… лучше, как в лагере? За кусок зайчатины в плошке…?». Или все-таки лучше? Ну, не ради себя, так ради Волчонки… От омерзения Солео передернуло.

Девушка смогла уснуть только на рассвете, и снова странные сны, неясные, отрывочные терзали усталый разум, и тем мучительнее был ранний подъем.

[2] Лирн — коббальт(коренной житель Поднебесья), служащий в домах Темных эльдаров.

Глава 5

Глава Пятая. Поднебесье. Выпьешь со мной, брат?

Тихая песня лилась, кутая грустью и тоской неизбывного. Голос певуньи то утягивал ввысь, вслед за высокой нотой, то топил в низком и чувственном бархате, плача и погружая в транс.

Сигнорин не разбирал слов, ему и не нужно было. Он тонул и выныривал вместе с темноокой тиволийской певуньи, повествующей о вечном на чужом языке.

Сиг вперил взгляд в столешницу, ему чудились бегущие облака, сизые, уходящие в сиреневую голубизну, чудились перекаты земли, то стелившиеся полями, то вздыбливавшиеся холмами. Он видел руины из пожелтевшего камня. Камень осыпался, и только вьюнок да ящерицы были свидетелями его старости.

Вьюнок, ящерицы и потерянная, умирающая от голода девушка. Сигу казалось, что она и должна стоять там, посреди мертвых камней, немой и боязливой навью, с огромными, темно-серыми глазами, полными безысходности, — истонченной тенью, призраком прошлого, символом содеянного. Стоять на руинах мира, некогда повергнутого самим Сигом.

Все, порожденное конунгом Сигом, обратилось в тлен: он разрушил чужое царство, мечтая воздвигнуть свое. Но степняки так и остались степняками — не смогли они принять нового закона, не смогли возвести город из руин. Его род обратился в прах — сын растоптал и уничтожил задуманное отцом. Драго не восстановил Излаима, оставшись степняком, не привел в мир своего продолжения, оставшись бобылем, допустил мятеж и был убит. И степьнячье племя, как зараза, чумной бубон, жившая на захваченном Сигом земле, скачет теперь в Степи Вечности — эльдары выжгли болезнь за одну ночь. Кости мертвого мира лежат покойно. Скоро зима, она приберет лагерь сирот, а если Всевышний смилостивится, его приберут работорговцы.

Сиг пригубил вино и не почувствовал вкуса. Песня слилась с мыслями, топя их горечью смысла, даря утешение иронии.

Неожиданно уютная и темная таверна едва заметно всколыхнулась, появился новый гость. Сиг подумал, что брат мог бы ходить и без целого взвода охраны. Все притихли, но песня не прервалась.

Услужливая красивая эльдарийка, нанятая хозяином для того, чтобы приковывать жадные взгляды, плавно, в такт с музыкой, вынырнула из глубины зала и подошла к гостю. Витой золотой браслет, подарок Сига за гостеприимство, изящно скользнул вниз, когда девушка ставила новую бутыль. Эндемион проводил злой усмешкой красавицу, робко отступившую вглубь зала. Красавица-подавальщица была неглупа: она не налила вина Сигу, даже второго кубка не поставила без дозволения нового гостя. Не зря Сиг после всякой встречи дарил ей золотую побрякушку.

Наследник Поднебесья молчал, горькая песня продолжала литься, казалось, певица вошла в транс от переливов собственного голоса. Она и не заметила появления будущего Владыки.

Сиг все смотрел на столешницу, а Эндемион решал сесть ли ему, или остаться стоять. Но счел, что, оставшись стоять, ему придется заставить встать всю таверну. Он бесшумно, хоть и резко, придвинул ближайший табурет, взял бутыль и принялся рассматривать этикетку:

— Выпьешь со мной…, брат? — едва слышно попросил Сигнорин.

— Вино Поднебесья. Редкий купаж… — Эндемион отставил бутылку, так и не налив себе.

— Тебе жаль для меня вина?

— Мне жаль для тебя воды, мне жаль для тебя воздуха моего мира, а ты говоришь о вине, — процедил Эндемион, делая ударение на «моего». — Зачем вы звали меня, Принц Эль'Сигнорин?

— Выпей со мной! — умоляюще произнес Сиг. Эндемион раздраженно встал, готовый уйти. — Энед… Скажи, будь твоя воля, ты убил бы меня? — спросил Сиг, подняв глаза на брата, и прочел в ответ ярость обиды, не остывшей больше чем за десятилетие. Наоборот, с рождением Сили обида стала злее.

— Сиг, отчего ты никак не уйдешь в Свой мир? — после минутного молчания спросил Эндемион.

— Поднебесье — и мой мир тоже, как и мой дом, — неуверенно и слабо возразил Сигнорин.

— До поры, — парировал Эндемион.

— А ты ждешь часа? — попробовал отшутиться Сиг и осекся, видя уже настоящую ненависть в глазах старшего брата.

Эндемион развернулся к Сигу спиной, его послушная охрана вытянулась по стойке смирно.

— Энед, постой… прошу! Умоляю… — Сигнорин порывисто встал и схватил брата за руку, начальник охраны в ту же секунду приставил к горлу Сигнорина меч.

Сиг посмотрел на воина и поперхнулся смехом, полным горечи и злобы отчаяния.

— Метео, ты правда перережешь горло сыну Владыки? Не струхнешь? — От Сига не скрылся мучительный взгляд воина, метнувшийся в сторону Эндемиона. Но старший брат не торопился останавливать верного элия. Судорога исказила лицо Наследника.

— Метео, — наконец, тихо произнес Эндемион, выкручивая руку из ладони брата, но Сиг не отпустил. Тем ни менее, меч исчез. — Ты прав, Сиг. Не нужно просить элиев о том, что так давно мечтаешь сделать сам. Вкус удовольствия теряется. Чего тебе надо, Эль`Сигнорин?

— И все-таки ты пришел, — Сиг улыбнулся, очень светло и искренне. Он не смотрел на брата, продлевая радость и понимая, — следующий миг оборвёт иллюзию. — Энед, я пришел за помощью.