Аня - Ирина Левитес

— Где тебя носит? Хлеба, конечно, не купила.

— Ой, мам, совсем забыла.

Какой уж тут хлеб? Забиться бы куда-нибудь в угол, чтобы никто не приставал…

— Забыла! В доме свинарник, посуда не вымыта, ужина нет.

— Ма, у меня такие неприятности…

— У меня зато сплошные приятности! Вечно тебе все не так.

— Мам, все так. Просто сегодня…

— То же самое, что и вчера! Все вокруг плохие, одна ты хорошая. Можно подумать — ты центр вселенной.

— Да я вообще о другом!

— Не груби матери!

— Я грублю? Я слова не сказала! Ты же меня не слышишь!

— Вот, пожалуйста! Опять огрызаешься! Глаза бы мои на тебя не смотрели! Иди в свою комнату и там огрызайся сколько влезет!

Наташа принялась чистить картошку. Тонко срезанная кожура вилась спиралью вслед за серпантинной змейкой унылых мыслей. Сегодня был не ее день: в киоске выплыла недостача, хозяин не стал разбираться и повесил долг на продавщиц. Еще и орал битый час, что уволит обеих к чертовой матери. И покупатели, как назло, скандалили: тому приснилось, что его обсчитали, видите ли; этой недовесили три грамма; этому не так ответили; на того не так посмотрели и бутылку без поклонов подали. Как с цепи все посрывались. На улице жара. В киоске духота. Спину опять ломит — аж сердце от боли заходится. И Анна опять неизвестно где после работы болталась и с недовольной миной явилась — целуйте меня, я с поезда…

— А кто это у нас такой грустный? — Петр приобнял Наташу за плечи. — Что у нас случилось?

— Не могу я больше с ней. Опять нахамила.

— Ну и Бог с ней. Давай глазик поцелуем, чтобы не плакал. И другой поцелуем. Вот. Не надо плакать.

— Да, не надо плакать. — Наташа обняла мужа мокрыми грязными руками. — Когда меня никто не понимает в собственном доме!

— Да-да-да, никто не понимает девочку, никто не понимает маленькую… Ну вот, глазки вытрем…

Аня, лежа ничком на тахте, сквозь тонкую перегородку прекрасно слышала ненавистное «чмок-чмок-чмок», «сю-сю-сю». Опять во всем виновата оказалась. Уже устала стараться. Уборку делает каждый день, но это совершенно бессмысленно. Обои выцвели, обветшали, выгорели, а в углах отстают от стен заскорузлыми фалдами. Потолки облупились, с них падает мелкий штукатурный снег. Потертый линолеум прикрывают древние ковры — от них одна пыль и никакой красоты. Да и мебель настолько дряхлая, что жалобно стонет и по-стариковски кряхтит. Хорошо бы ремонт сделать, но Петя только обещает, а сам тянет резину. Хорошо бы всю рухлядь выбросить и новенькой мебелью прогнать щупальца черных теней, извивающихся в углах, под скрипучей тахтой, под колченогим креслом, под шаткой этажеркой. Но пока не получается, они в долгах, как в шелках. Вся квартира заставлена кроватями-тумбочками-шкафами-столами в картонных упаковках. Не дом, а склад. А сами спят на продавленных диванах и сидят на поломанных стульях.

Но дело вовсе не в мебели. Не в ремонте. И даже не в отсутствии денег. А в том, что мама опять обиделась. Зато у нее есть Петя со своими слюнявыми поцелуйчиками. Они всегда вдвоем: мама и Петя. А она — одна…

Аня подобрала под себя длинные руки и ноги, свернувшись, как в норке, на своей старенькой тахте, спрятанной за упакованным кухонным гарнитуром. В окно вползли сумерки и загустели, спрессовались давящей мглой, заколыхались тенями по стенам, зашуршали приглушенными шепотами: «Она неблагодарная… вечно хамит… огрызается… села на шею… да-да, неблагодарная… да-да, хамит… да-да, огрызается… да-да, села на ш-ш-шею…» Шелестят шлейфом шорохов: «ш-ш-шляется, ш-ш-шалопайка, ш-ш-шастает, ш-ш-ш…» Сквозь шушукающий шелест звенит тоненькую песенку комар, зудит назойливо: «з-з-з, из-з-звинись, из-з-звинись з-з-завтра…»

З-з-завтра надо обяз-з-зательно из-з-звиниться перед Максимом. А сейчас спать, спать, спать…

Извиняться было не перед кем. Его койка сиротливо приткнулась к стене, прикрывшись байковым казенным одеялом. Раздетая подушка одиноко лежала плоским серым блином. Пока Аня собиралась с духом, Соболев исчез. Его просто выписали — и все тут.

Вот и прекрасно. Надо постараться поскорее забыть обо всем. Что там у нас сегодня назначено?

Аня принялась за работу, но постоянно ловила себя на том, что думает об этом вредном Соболеве. В нем все неприятно, даже фамилия — и та звериная. И как только люди живут с такими фамилиями? Хотя бывают ничего. Например, Белкин. С Белкиным было легко. При нем руки не холодели, ноги летали, и каждое движение порхало как в танце. Как он тогда сказал? Девочка на шаре. А с этим Соболевым все по-другому. Хорошо, что его нет. Без него все процедуры сдались без сопротивления. И рабочий день незаметно кончился.

Она выбежала из корпуса и зажмурилась. Солнце слепило глаза, обжигало пурпурно-алые георгины, каскадами рвущиеся из клумбы, отражалось зеркальными бликами от ярко-красных «Жигулей».

— Привет доблестным медицинским работникам! — в открытом окне машины усмехался Соболев. — Карета подана. Садись!

— Вы мне? — Аня обернулась, чтобы убедиться в том, что следом не идет прекрасная незнакомка.

— Тебе-тебе. Садись. Битый час тебя жду на жаре.

— Меня?! Ой, я же извиниться хотела за вчерашнее.

— Давай садись. Садись, я все прощу!

Аня села на переднее сиденье, натягивая короткую юбку на голые колени.

— Вперед, к сияющим далям! Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним, — запел Максим, и машина тронулась с места, оставив сидеть на скамейке у клумбы Белкина.

Глава девятая

Коррида

Ванька-мокрый покачивался в горшке, подвешенном на веревочке, при каждом шаге. Ане было велено бегом, чтобы не замерз, отнести его домой и хорошенько полить. Он любит воду. Наташе подарила его напарница. Путь домой оказался неблизким — в противоположную сторону. По направлению к дому Максима. Адрес был подсмотрен в истории болезни еще в тот далекий день, когда его выписали. На всякий случай, вдруг пригодится.

Всякий случай настал. До сих пор бывать у него дома не приходилось. Максим жил с мамой и оберегал ее покой от ненужных визитеров. А кто его знает — может быть, не старенькую маму он ограждал, а вовсе даже молодую жену? Иначе зачем эта игра в прятки, редкие встречи на чужих квартирах кстати уехавших в отпуск друзей-невидимок? Расставаясь, он никогда не назначал следующее свидание, наспех равнодушно целуя в щеку, и было заметно, что мыслями он уже где-то далеко. В другой жизни, куда ей ходу нет. Иногда он пропадал надолго, на целую неделю, а потом как ни в чем не бывало поджидал в автомобиле, блестящим жуком притаившемся на обочине возле училища.

Аня зябко передернула плечами. Пронизывающий декабрьский ветер нагло шарил под тонким пальтецом ледяными пальцами. Ванька-мокрый бессильно свесил прозрачные плети, по-дружески самоотверженно выполняя функцию прикрытия. С ним она не выглядела брошенной дурочкой, неизвестно зачем вьющей круги по безлюдному городу, а как будто шла по делу. Выполняла ответственное поручение по доставке комнатного растения.

Она намеренно выбрала самый длинный маршрут, последовательно обходя улицы по спирали, с каждым новым витком приближаясь к центру — дому Максима. Балансировала на скользком бордюре, держась как можно ближе к проезжей части. Бедный ванька совсем окоченел. Поначалу было тепло, но из-за домов вылетел шальной ветер, повеял морозным дыханием, осыпался мелким колючим снегом.

Являться без приглашения было стыдно. Унизительно навязываться. А кружение по зимним улицам давало призрачную надежду на то, что «Жигули» с номером «27–72» случайно проедут мимо. Главное — заметить яркое пятно издалека, отработанным жестом взмахнуть повыше ванькой, имитируя сохранение равновесия на обледеневшем тротуаре, и привлечь к себе внимание. Тогда Максиму ничего не останется делать, как притормозить и впустить ее в волны тепла и приглушенной музыки, пойманной радио где-то в жарких странах.

Да, это было бы просто замечательно. Но не исключено, что Макс проедет мимо, сосредоточенно вглядываясь в снежную даль. Так уже бывало несколько раз. Но не спрашивать же: «Ты меня видел? А почему не остановился?» Еще неизвестно, что услышишь в ответ. А так никто никого не видел, никто ничего не слышал, а кто не спрятался — я не виноват.

Что это красное мерещится сквозь дымку искристого снега? Все ближе, ближе, заставляя сердце судорожно трепыхаться. Нет, это просто «Москвич». Силуэт другой, обтекаемый. У «Жигулей» форма почти квадратная. А вдруг он едет по противоположной стороне, в том же направлении, что и Аня с ванькой? Кажется, что-то едет. Шум мотора сзади приближается, рычит, целится в спину между лопатками, режет насквозь. Оборачиваться нельзя. Слишком очевидным станет такое простое движение — голову направо, непринужденно, как бы случайно. Шарф впивается шерстяными шипами в шею, не пускает. Запрещает. Обнаженная спина (свитер и пальто не в счет) напрягается, вибрирует под усиливающимся рокотом, бьющим тамтамами тревогу.