Моноклон - Владимир Сорокин

— Сволочи… суки… — бормотала она, махая свободной рукой, словно отгоняя невидимых бесов.

Подбежав к подъезду, изнемогая, почти воя, набрала код, проклятая дверь запищала, Анна рванула ее, ворвалась в пахнущий кошачьей мочой полумрак, кинулась на второй этаж.

Обитая светлой искусственной кожей дверь была приоткрыта.

Анна вломилась в прихожую, швырнула сумочку на пол и в пальто, в сапогах бросилась в проходную комнату. Там в полумраке сиял квадрат телеэкрана. Вокруг молча сидели родные Анны: семидесятилетний отец, шестидесятичетырехлетняя мать, четырнадцатилетний сын Саша и десятилетняя дочка Аленка.

Не отрываясь от экрана, где студент третьего курса философского факультета Виктор Хохлов насиловал профессора социальной антропологии Серафиму Яковлевну, лежа на ней сзади, Анна рухнула на диван рядом с Сашей и Аленкой. Седоусый, жилистый отец неподвижно сидел в левом углу дивана, полная мать, как всегда, в кресле, подложив под себя сложенное вчетверо одеяло песочного цвета. Никто из них не обратил внимания на Анну, словно она и не входила в свою квартиру.

— Что ты делаешь, подлец?! — всхлипывала продолговатая, прямоугольная, вся состоящая из переливающихся серебристо-зеленым и как бы постоянно срезающих и восстанавливающих друг друга граней Серафима Яковлевна, тряся своей квадратной головой с копной тончайше-прозрачных, плоских волос. — Что ты, негодяй, со мною делаешь?

— Совершаю с вами половой акт, госпожа профессор… — кряхтел завитый бордовой спиралью Виктор, от наслаждения кривя свои желтые треугольные губы. — Я обожаю половые акты с престарелыми профессоршами… обожаю… обо-жаю… обо-жаю…

— Я подам на тебя в суд, подонок!

— Подавайте, подава-а-а-айте… — лизнул он круглым черным, рифленым языком ее прозрачный затылок, под которым трепетал голубоватый, ритмично пульсирующий мозг Серафимы Яковлевны.

Его толстый, похожий на сверло член, ритмично ввинчивался в узкую и длинную щель вагины Серафимы Яковлевны.

— Тебя выгонят из университета и посадят!

— Не выгонят и не пос-с-а-а-дят… о-ах… ох, как хорошо… никто… ни-и-и-икто… не пос-с-са-а-адит меня-я-я…

— Тварь… мерзавец… — плакала Серафима Яковлевна, выпуская из сияющих глазных отверстий зеленоватые искры и пытаясь освободиться.

Но Виктор крепко оплел ее тело своими шестью щупальцами. Он неспешно и ритмично двигался, меняя цвет тела от бордового до нежно-розового:

— Вот, вот, во-о-от так…

— Мерзавец… подлец…

— Вот, вот, во-о-о-от…

В дверь позвонили.

— Открыто! — с обидой выкрикнул Виктор.

В квартиру вкатился шарообразный студент экономического факультета Андрей и вползла на четырех цилиндрических катках студентка философского факультета Горская.

— Вот и экономисты подтягиваются! — зашептал в острое ухо Серафиме Яковлевне Виктор. — А вы говорили, что это арогантный факультет, отделившийся от студенческих масс! Сейчас у вас будет повод убедиться в своей неправоте. Не только философы способны на очаровательные излишества.

— Я вас всех посажу! — выкрикнула Серафима Яковлевна и выпустила шесть яростных зеленоватых искр, долго и трескуче оседавших на изголовье кровати.

Андрей и Горская приблизились к кровати, на которой Виктор разложил Серафиму Яковлевну.

— Ничего себе! — воскликнула Горская и зааплодировала своими четырьмя пухлыми, трехпалыми руками. — Браво, Витя!

Андрей жевал жвачку, качая полукруглой головой:

— Ну, блин, Хохлов… так быстро?!

— Мы философы, Андрюшенька, — ритмично двигал спиралевидным телом Виктор. — Категорический императив полового чувства… это тебе не бином Нью-ю-тона-а-а-а…

Отец Анны одобрительно кивнул и глянул на мать. Та, почувствовав взгляд мужа, но не желая отрываться от экрана, неловко подмигнула. Анна тихо выдыхала, приходя в себя после бега. Круглое лицо ее раскраснелось.

Горская вытянув телескопическую шею, заглянула между заалевшими спиралями Хохлова:

— Вить, а ты ей в писю вставил или в попу?

— В писю, — понимающе подсказал Андрей, открывая свой оптрос.

— В пи-сю… в пи-сю… — кряхтел Хохлов. — У нее пися близко… высоко… совсем у попы… поэтому тебе и показалось, что я вставил не туда-а-а-а…

— В профессорскую попочку мне предстоит постучаться, — Андрей повернул направляющие своего оптроса. — Тук-тук-тук…

Его шестигранный член с протяжным перезвоном закачался над кроватью.

— Да, Одрий, у тебя инструмент исключительно для анальных удовольствий, — навела свою оптику на его член Горская.

— And I'm proud, baby! — прорычал Андрей. — I wanna be your back door man!

— Я вас… я вас разорву, мерзавцы!! — выкрикнула Серафима Яковлевна таким отчаянным голосом, что Андрей и Горская перекинулись синими молниями.

— Вить, а чего ты ей рот не заклеил? — Горская провела ладонью по третьей спирали Виктора.

— Это не демократично по определению… ммм… это тоталитарно по сути… и подло по-человечески…

— Сволочи! Сволочи!! — завопила Серафима Яковлевна, стремительно дробя и уменьшая грани своего тела.

Виктор зажал ей рот.

— А теперь сыграем в рагу-пегу, — Андрей присел на кровать, чувственно лизнул опредие Серафимы Яковлевны и пощекотал подспиралие Виктора. — Подвинься, Терминатор!

Прозвучала переливчатая музыка и вместо изображения на экране высветилось желто-сине-зеленым: «РЕКЛАМА». Саша моментально выключил звук.

Петрищевы зашевелились, словно ожившие каменные статуи. Отец молча встал и пошел курить на балкон. Мать, оторвав свои заплывшие глазки от экрана, с укоризной перевела их на Анну.

— Мам, наслали на нас санэпидемстанцию, представляешь?! — чуть не рыдая, заговорила Анна. — Ты представляешь? И ушли, твари, только в семь ноль пять!

Мать вздохнула и снова навела глазки на экран. Там рекламировали стиральный порошок.

— Мамочка бедная, мамочка трым-плед-на-я! — Аленка полезла через Сашу к Анне.

— Почему у нас такие сволочи?! — встряхивала красным лицом Анна, обнимая дочку. — Ну, почему?! Они же были у нас ровно месяц назад! Гады!

— Виктор был у этого мужика, лысого, — сообщил ей сын.

— Какого? — встрепенулась она.

— Ну, как его…

— У декана истфака, — пояснила мать, глядя в телевизор.

— И?

— Вложил ему, — улыбнулся Саша. — Десять штук евро.

— Да ты что?! — Анна в восторге зажала себе рот.

Мать согласно-одобрительно кивнула.

— Теперь эту Савину продадут в рабство, — Саша дернул Аленку за косичку. — И предки не помогут.

— На рынке рабов?! Том самом?

— С бюстом Вольтера, — кивнула мать. — Продадут, сучку, никуда не денется. Увидит она Огненный Шар Забвения.

— Ой! — облегченно вздохнула Анна и, отстранив дочку, стала расстегивать сапоги.

— Баб, она плохая! — Аленка села на ковер возле ног бабушки.

— Очень плохая, Аленушка. Никогда не будь такой.

— А Мамулов? — вспомнила Анна.

— Мамулова все-таки отчисляют, — с сожалением вздохнула мать.

— Как?

— Вот так. Деканат дал ход доносу, а историчка поддержала.

— Еще бы ей не поддержать! — усмехнулся Саша. — Ей же подменил забрало!

— Мамулова отчисляют?! — стянув левый сапог, Анна замерла. — А почему ребята не заступились? Не пошли всей группой в деканат?

— Сволочь Носов опять их замутил! — почти выкрикнул Саша. — Козел этот!

— Да, — кивнула мать, глядя на рекламу порошка. — Недограненного — могила исправит.

— Мамулова отчислят? — Анна недоуменно закусила губу. — Как же так?

— А вот так! — Отец вышел с балкона, прикрыв за собой дверь. — И правильно! Нечего было лезть к этой дуре из медпункта! Нашел себе восьмиглазую кобылу!

— Что ты такое говоришь, Петя?! — всплеснула руками мать.

— То, что слышишь! — Он решительно сел на свое место. — Ему же Леночка делала знаки, пускала искры, а он, как дурак какой-то, поперся…

— Ти-хо!! — выкрикнул Саша и включил звук: реклама кончилась.

Петрищевы окаменели.

На экране круглый Андрей и спиралевидный Виктор лежали на кровати, зажав между собой сильно побелевшее тело Серафимы Яковлевны, и ритмично двигались. Горская, присев на краешек кровати, смотрела на них, жуя куски энергосберегающих брикетов.

— Как тебе, Ондри? — кряхтя, спросил Виктор.

— Класс… класс… — Андрей лизнул впалый нос Серафимы Яковлены.

— Нежная попка у профессорши?

— Вполне.

— Есть элемент невинности?

— Есть, есть… хотя и с элементом геморроидальности…

Серафима Яковлевна застонала плоскостно дробящимся телом. Андрей зажал ей рот теплым полукружьем.

— Эй, guys, можно я сделаю себе Левку Теребилкина? — приподнялась Горская.

— Avec plaisir, Сонечка, — ответил Виктор.