ПУТЬ ХУНВЕЙБИНА - Дмитрий Жвания

Сейчас-то я понимаю, что Илья переживал банальный кризис среднего возраста. Я его не осуждаю – как писал Лимонов, в жизни мужчины бывают периоды, когда весь смысл жизни сосредотачивает между ног любимой.

Я огорчился, но не стал осуждать Вольберга – он за год сделал для движения столько, сколько другие активисты не сделают за всю свою жизнь. Искал смысл жизни мужик, и вот нашел его в промежности 22-летней художницы. Счастливого путешествия! Buone viaggio, amico!

Меня больше волновал вопрос, кто теперь будет делать макеты «Черного знамени». Мы договорились, что Вольберг будет постепенно «передавать дела». В его приемки мы выбрали Алексея Бера – парня, который появился в АКРС незадолго до «гормонального взрыва» Ильи, но успел зарекомендовать себя как надежный, ответственный товарищ. Бер не был анархистом, ему нравился Ленин, он ходил со значком с изображением Ильича, на котором было отчеканено изречение большевистского вождя – «Наша сила в заявлении правды!».

Так вот. Зная, что Вольберг «отходит от дела», я не предполагал, что именно он будет яро выступать против нашего союза с троцкистами, тем более Вольберг сам читал Ленина и говорил, что «Государство и революция» - «вполне анархическая работа». Как-то мы зашли с Пьером к нему домой. Илья встретил Пьера угрюмо.

Я предполагаю, что 40-летний Илья просто взревновал. Ему было неприятно, что его место занимает 40-летний Пьер. Но, может быть, действительно сыграло свою роль то, что незадолго до нашего знакомства с Пьером Илья прочел книгу о Махно, в которой рассказано, что делал Троцкий, чтобы расправиться с партизанским командиром-анархистом. Так или иначе, Вольберг открыто заявил, что он не хочет общаться с троцкистами.

Я не ожидал такой его реакции, ведь именно Вольберг переписывался с французскими троцкистами с Движения за создание партии трудящихся (MPPT), с которыми мы познакомились еще летом 1989 года, тоже у Казанского собора и которых я сперва принял за обычных западных правозащитников (такими блеклыми были их предложения). Но Пьера Илья невзлюбил. Тем временем Пьер написал передовую статью для 12 номера «Черного знамени», Илья подготовил макет без разговоров. Я подумал, что он успокоился – ведь любовница-то молодая…

Тем временем анархистское сообщество требовало от нас объяснений, почему я в своей статье процитировал Троцкого - палача Махно? И мне хотелось поскорей снять с себя старые одежды. Я переговорил со всеми товарищами, активистами АКРС. Почти все были согласны перейти на марксистские позиции: и юный Янек, и Леша Бер, и, конечно, Георгий Моторов, и тот рабочий паренек, не помню его имя, тот самый, который побил своего приятеля за то, что тот спекулировал «Черным знаменем». Макс Пацифик почти отошел от дел, он работал носильщиком на Московском вокзале, зарабатывал деньги, и новое окружение, честно говоря, отразилось на его поведении не лучшим образом.

Мы решили отказаться от названия АКРС и заявить о создании новой организации - марксистско-ленинской. Долго думали, как ее назвать. Просто отбросить «анархо» и стать просто Коммунистическим революционным союзом? Янек предлагал назваться Союзом коммунистов-революционеров, с намеком на эсерство. Объявить себя «Красными бригадами» было бы смешно. К тому же наши новые троцкистские друзья резко осуждали террористов, и с этим приходилось считаться. В Италии существовали ультралевые Вооруженные пролетарские ячейки и ультраправые Вооруженные революционные ячейки. Я решил скрестить эти названия, получились Революционные пролетарские ячейки.

Я уведомил о нашем решении Вольберга. Тот принял информацию спокойно. И даже согласился распечатать на машинке декларацию РПЯ. Распечатал. Но потом вдруг стал всех обзванивать и настаивать на проведении экстренного собрания, на котором он поставит вопрос об исключении меня из АКРС за предательство анархистских идеалов. Я согласился на созыв такого собрания. Прошло оно в одной из аудиторий 1-го корпуса института имени Герцена.

Вольберг привел с собой людей, которые давно не участвовали в деятельности АКРС. Он вошел в раж. Кричал, обвинял меня в развале организации, в предательстве. Я пытался его урезонить, не понимая, что на него нашло, он же собирался отойти. Только потом я узнал, что Вольберг успел поссориться со своей юной художницей, и это, наверное, подвигло его продолжить революционный путь.

Я не хотел ругаться с Ильей, я слишком его уважал, был благодарен ему за все, что он сделал. Я сказал:

- Илья, ты видишь, что большинство ребят выступает за переход на марксистско-ленинские рельсы. Ты в меньшинстве. Давай мирно разойдемся, пропорционально поделим партийные деньги.

Вопрос о деньгах был довольно принципиальным. В кассе скопились большие деньги – около тысячи советских рублей, мы их накопили, продавая «Черное знамя». Я, честно говоря, пожалел, что, доверяя Илье, как себе, не забрал у него деньги сразу после того, как он заявил о желании покинуть АКРС.

- Ни копейки не получите! - заорал Вольберг.

- Почему? Мы все продавали «Черное знамя», все участвовали в его издании. Так что разделим деньги на доли.

- Не получите ни копейки! – Вольберг гнул свою линию. – Вы предатели, отступники, а это деньги АКРС, вы не имеете права на них, я буду на эти деньги возрождать АКРС, продолжать издавать «Черное знамя».

Те, кого привел Вольберг – его приятели, один - убийца старушки, другой - художник, сидели молча. Лишь один раз убийца попытался «разрулить» конфликт, изображая из себя «вора в законе». Но после того, как всем стало очевидно, что Вольберг «закусил удила», убийца скис.

Я в последний раз попытался урезонить Илью.

- Эти деньги заработали все мы, ты делал макеты, мы продавали газеты на митингах и по утрам. Давай поделим их, это будет честно. Ты займешься возрождением АКРС, а мы пойдем иным путем. В конце концов, если ты действительно собираешься издавать «Черное знамя», поделим их пополам.

Вольберг, видимо, понимая, что исчерпал аргументы, заявил, что ему больше не о чем разговаривать с предателями, и ушел вместе с «группой поддержки».

- Что будем делать? – спросил меня Янек.

- Есть одно средство.

Из аудитории мы вышли вместе с Янеком и Георгием.

- Если Вольберг не хочет расстаться по-хорошему, расстанемся по-плохому, - во мне закипала злоба на Илью. Если он оказался рядом, я бы ударил его, просто избил. Все уважение к нему улетучилась. Я был уверен, что не издаст без нас ни одного номера «Черного знамени», а если и издаст, то кто будет его распространять? Сам Вольберг продаже газет не занимался. Stronzo!

- Что хочешь предпринять? – спросил меня Янек.

- Придется позвонить его старой любовнице и сказать, что, если вы не хотите, чтобы в доме Ильи разгорелся скандал, убедите его отдать деньги РПЯ.

Я представляю, как многие сейчас брезгливо поморщились. А что было делать? Мы зарабатывали эти деньги, три раза в неделю вставая в 5-30 утра, чтобы успеть ко времени прохода утренней заводской смены. Деньги нужны были РПЯ на издание новой газеты. Мы не хотели брать деньги у французов, чтобы не зависеть от них. Это был политический вопрос, вопрос о нашей политической эффективности.

Мы условились, что я еще раз попытаюсь убедить Илью по телефону. Если ничего не получится, тогда я позвоню из телефона-автомата его любовнице, номер которой мне дал когда-то сам Вольберг, чтобы я мог вызвонить его на выходных.

Я позвонил Илье. Он бросил трубку. Позвонил еще раз. Он опять бросил. Мне ничего не оставалось делать, как осуществить задуманное.

- Алло, это друг Ильи, - когда ответили на том конце провода. – У меня к вам большая просьба…

- Да, да, конечно… Что-нибудь случилось.

- Может случиться. Убедите Илью отдать деньги РПЯ, он знает, что это такое, иначе ваш телефон узнает его жена.

Бедная женщина растерялась: «Я вас не понимаю…».

- Илья все поймет. Пусть отдаст деньги РПЯ. Вы запомните? РПЯ.

- Да, да, конечно…

Я повесил трубку. Со мной в будке стоял юный Янек, он улыбнулся.

На следующий день я позвонил Илье опять.

- Да, - раздался его глухой голос.

- Ты обдумал наше предложение?

- Да.

- И что?

- Я предлагаю вынести наш спор на анархистский суд чести.

Я понял, что на Вольберга подействовал мой звонок его старой любовнице. Но «анархистский суд чести» означал вынос нашего спора на рассмотрение «батьки Рауша» и его приятелей. Но это был сдвиг. Я согласился на «суд чести».

Дня через три мы собрались в ДК имени Ленсовета, в одном из холлов, в советские времена можно было прийти в ДК и провести в холле небольшое заседание. «Судили» нас, как я и ожидал, «батька Рауш» и его ближайший сподвижник, с которым он успел к тому времени поссориться – Павел Гескин, 30-летний чистоплюй в очках, о таких, как он говорят – «изможденный «Нарзаном». Гескин пытался казаться важным. А еще две недели назад, выйдя из раушеской ассоциации, он занял у меня 450 рублей на издание своей газеты «Февраль», «анархо-либеральной». Я одолжил ему деньги из нашей «партийной кассы», часть денег с продажи находилась у меня.