ПУТЬ ХУНВЕЙБИНА - Дмитрий Жвания

В советской монографии о феноменологии Жана Поля Сартра я прочел, что это философ-экзистенциалист критиковал «реальный социализм» с «троцкистско-маоистских позиций». А Сартр занимает почетное место в леворадикальном сознании. Труды Сартра в Советском Союзе не издавали тоже, только пьесы. И мы знали философию Сартра по монографиям советских авторов, которые его критиковали. Я тщательно выписывал из монографий цитаты из Сартра, чтобы разобраться, что же такое экзистенциализм. Но толком так ничего и не понял. То, что Сартр выступал с «троцкистко-маоистских позиций» - уяснил. И это, с моей точки зрения, говорило за троцкизм и маоизм.

В леворадикальном сознании живет миф о мае 1968 года. «Революция в сердце Европы», «революция воображения», «требуйте невозможного», Париж, красные флаги, черные знамена, баррикады, булыжники в полицию. И главные герои этого праздника – молодежь, студенты. «После мая 1968 года, мы верим, что революция вышла на наши мостовые», - якобы заявляли «Красные бригады». Советской литературе я прочел, что в событиях мая 1968 года активно действовали некие «анархо-троцкисты», именно они втягивали студентов в опасные авантюры, а после спада массового движения обратились к вооруженной борьбе. Все это неверная информация, точнее – передернутая, но другой-то я не знал.

И вдруг выясняется, что Пьер, этот мужчина с мало примечательной внешностью банковского служащего, - активный участник событий 1968 года! Человек из легенды… И это тоже подействовало на меня.

И в конце концов, мы в принципе говорили с Пьером на одном языке, обсуждали темы, которые меня волновали: о рабочем классе, рабочем контроле, о мировой революции, а мои бывшие товарищи анархисты несли ахинею о самосовершенствовании, о внутренней свободе, о ненасилии, то есть доводили до абсурда то, что проповедовали наши доморощенные либералы. Кто мне после это был ближе? Пьер или российские анархисты? Естественно, Пьер.

Я еще спорил с Пьером, защищал Махно, анархистов подполья, осуждал произвол большевиков, но внутренне я уже стал троцкистом, даже еще не прочтя книгу Троцкого «Преданная революция». Точнее – я не стал троцкистом, я согласился им стать, исходя из соображений революционной целесообразности. Для меня это был необходимый компромисс, союз. Наверное, мои предшественники - анархо-большевики и максималисты, - руководствовались соображениями, что и я, заключая союз с большевиками. Они проиграли, союзник оказался сильнее и вскоре раздавил их за ненадобностью. Но что было делать мне? Замкнуться в АКРС как в секте, продолжать с дебаты о внутренней свободе и о насилии или заключить союз с опытными людьми, чтобы с их помощью в короткий срок создать боеспособный революционный коллектив? Я не мучался муками выбора. Я созрел для быстрого решения. Хорошо, Пьер, я прочту «Преданную революцию», и мы обсудим с тобой «этот текст». Но разве дело в тексте?

Хотя текст подействовал, произвел на меня впечатление. Для следующего, 11-го, номера «Черного знамени» я написал передовицу «Гуманизм и социальная революция». В общем и целом эта статья была похожа на мои предыдущие тексты, я обличал лицемерие либералов и парламентской демократии, оправдывал революционное насилие. Эпиграфом я взял изречение Михаила Бакунина - «Кто опирается на абстракцию, тот и умрет в ней», в самом тексте, как и раньше, обильно цитировал Бакунина.

Но, рассматривая вопрос об информационном терроре государства, я сослался на слова Троцкого: «Цинизм бюрократии в обращении с общественным мнением не знает пределов». Я пытался объяснить, почему бюрократия стремится опорочить тех, «чьими именами клянется в своих проповедях и молитвах»: «Марксизм и ленинизм имеют ярко выраженную революционную направленность, дают анализ вызревания революционной ситуации, элементы которой сейчас имеют место. Это-то как раз и невыгодно властям. Всеми силами они стараются лишить складывающую революционную ситуацию субъективного фактора, то есть того момента, когда благодаря действиям революционного авангарда, революционная идея завладевает массами». Пока, писал я, бюрократия не отказывается от марксизма на словах, «это было бы равносильно потери власти». Очернительство марксизма бюрократия доверила либеральной оппозиции, которая «своей антиреволюционной пропагандой» получает «право на существование и даже лакомый кусочек власти».

Дальше я еще несколько раз процитировал Троцкого. Назвал его единственным человеком «из ленинского окружения, который сохранил верность знамени революционного марксизма и ленинизма».

В принципе в тексте легко можно было обойтись и без ссылок на Троцкого. Но я хотел сослаться, чтобы анархистская тусовка заметила изменения в нашей идеологии, в нашем настроении. Марксизм из господствующей идеологии вновь превращался в гонимое, охаиваемое учение. Воспевание Бухарина, «прочитывание Ленина заново», отошли в прошлое. В моду вошел ярый антибольшевизм. И нонконформистский дух заставлял меня с этой модой бороться, используя в частности идеи Троцкого, с которыми я только что познакомился.

Правда, в том же номере «Черного знамени» мы поместили перевод антибольшевистской статьи американской анархистски Эммы Гольдман «Как я разочаровалась в России».

Анархистская тусовка, конечно, заметила то, что я выступил в защиту марксизма. Моя статья не понравилась всем, особенно москвичам. Формально мы еще числились в Конфедерации анархо-синдикалистов, и Андрей Исаев завил, что в ближайшее время поставит вопрос о нашем исключении из конфедерации. Однако произошло это в конце лета, мы сами спокойно вышли из КАС, но до этого произошло еще много событий.

Мое сближение с троцкистами почти все активисты АКРС восприняли безболезненно, никто из нас не был «чистым анархистом», скорее мы были теми, кого во Франции называют гошистами, то есть леваками, ультралевыми радикалами. Только Илья Вольберг как-то напрягся.

На что жил 40-летний Илья, я не знаю. Он поступил в Академию художеств, и занимался тем, о чем мечтал всю жизнь – учился рисовать. Меня это вполне устраивало – Илья занимался оформлением макетов газеты «Черное знамя», и занятия в Академии должны были ему в этом деле помочь. Его влекла жизнь богемы, семейной жизнью он тяготился. У него была любовница, с которой он проводил выходные, говоря жене, что уезжает в другой город «по партийным делам». Любовница, жаловался порой Вольберг, как и жена, - не первой свежести, дама лет 40-ка. И вот в Академии Илья познакомился в молодой художницей, у них закрутился бурный роман. Май 1990 года выдался теплым, солнечным, и любовники часто выезжали на пленер. Личная жизнь затянула Вольберга по уши. И «дела партии» его волновали все меньше.

Как-то мы пересеклись с Вольбергом недалеко от станции метро «Пушкинская», чтобы обсудить текст листовки для рабочих Кировского завода, нашей первой листовки для рабочих. Сидели на скамейке в сквере в ТЮЗа.

- Я хотел с тобой поговорить, - сказал Вольберг после того, как мы обсудили текст литовки и договорились о времени, когда будем размножать ее на его квартире. Вольберг глубоко затягивался сигаретой и смотрел куда-то вдаль. Он любил поэтические жесты.

- Я слушаю.

- Я хочу выйти из дела. Я устал. Я бы вышел и раньше, но боялся, что организация развалится. Теперь я вижу, что ты можешь стать настоящим лидером группы.

Честно говоря, я немного удивился, что Илья говорит так, будто он до этого был лидером АКРС и ждал, когда вырастит смена. Но я его не стал перебивать. Какая, в конце концов, разница, кем считал себя человек? Главное, что он делал.

- Я наконец стал заниматься тем, чем мечтал заниматься всю жизнь – я рисую. Закончу академию – буду себе этим зарабатывать на жизнь, то есть буду профессиональным художником.

- Но все мы должны чем-то зарабатывать на жизнь, - вставил я, хотя уже понял, что дело не в рисовании.

- Ты понимаешь, мне 40 стукнуло. Сколько мне еще осталось? Жизнь пронеслась, я старею. А что, что я видел в этой жизни?! Гребаный совок! Сплошная бытовуха. С кастрюлей давно не сплю (кастрюлей Илья называл свою жену – Д.Ж.). Живем вместе ради детей. Любовница – считай вторая жена, знаем друг друга 15 лет. И вот в Академии я познакомился со студенткой. Она красивая девочка, трепетная такая, мы понимаем друг друга с полуслова. На пленер выезжали… Так почти не рисовали, а только сексом занимались. Я как будто помолодел на 20 лет!.. Ты понимаешь?! Когда-нибудь поймешь! Поймешь, что это такое, когда тебе 40, а ей - 22. В общем, мне приходится выбирать: либо АКРС, либо личная жизнь. Я подумываю уйти из семьи, тяжело мне управляться с женой и с двумя любовницами (Илья попробовал пошутить).

Сейчас-то я понимаю, что Илья переживал банальный кризис среднего возраста. Я его не осуждаю – как писал Лимонов, в жизни мужчины бывают периоды, когда весь смысл жизни сосредотачивает между ног любимой.