Москва и мертвичи - Андрей Поляков

министерских стрелков. Битва продолжалась три дня и три ночи, и к концу второго стало понятно, что люди не проиграют, но и сил выиграть ни у одной стороны не было. Надо будет договариваться.

Наконец, он дошел до Красной площади. Центр города был пуст, а ворота Спасской башни распахнуты настежь. Он миновал ворота, пришел к установленному месту и теперь его бледно-серые, очень старые и уставшие глаза, казалось, смотрели почти равнодушно на то, как две группы переговорщиков скрепляют кровью устные правила, которые определят их существование на ближайшие годы, а может быть, и столетия. Они не проиграли, это был компромисс, но компромисс с людьми – все равно что унизительный проигрыш. Не все согласились с таким положением дел и теперь будут изгнаны, преданы забвению и, может быть, смерти.

Эти новые люди, люди, которые их видели и объединились, оказались смелы, находчивы и зубасты. А еще готовы спалить свою древнюю столицу и умереть, лишь бы не сдаться. И таким, как ему, с бледно-серыми глазами, пришлось отступить. Сначала пришлось самим объединиться в войне против людей, чего никогда не бывало, и это был уже первый момент слабости. А потом, потеряв слишком многих, стать уже совсем слабыми и пойти на мир и переговоры, согласиться на поставленные людьми условия и даже предать непримиримых своих.

Люди назвали это Пактом, изложили правила и теперь скрепляли их красной кровью. Кровью, но уже других цветов, скрепляли перемирие и переговорщики с их стороны. Он знал, что переживет всех этих переговорщиков, уж с людской стороны точно. Он пил еще тех, кто называл себя вятичами, он был ночным кошмаром их детей, ему даже идолы ставили и делали у них жертвоприношения, пытаясь задобрить. Он пил тех, кто называл себя монголами, их полчища принесли сюда свои ночные кошмары, но и монголы, и пришлые кошмары оказались слабей и поклонились ему. Он никогда себя не сдерживал, но теперь, теперь, после этих договоренностей, придется!

Последний переговорщик капнул кровью в землю. Пакт состоялся, он увидел это своими бледно-серыми глазами. Больше было нечего делать на этом пепелище города и их гордости. Прочь из Москвы. Глава III. ФГУП Хогвартс

Агафья очнулась ближе к вечеру, солнце за окном уже заползало за панельки.

Место было незнакомым. Что-то среднее между больничной палатой и казармой из кино про американских военных. Неоткрывающееся окно без форточки, стул с неудобной железной спинкой, простенькая койка, пара деревянных шкафов, тумбочка и раковина с унитазом из нержавейки. Дверь в палату с небольшим окошком скорее, чтоб подсматривать за ней, а не смотреть наружу. Все в белых цветах. Судя по пейзажу на улице, она где угодно за пределами Третьего кольца.

Игнатова с трудом приподняла голову, та сразу отозвалась болью. Ее вещи исчезли, кто-то переодел ее в темные тренировочную кофту и шорты. Рассеченная обдерихой нога была крепко перебинтована.

«Стоп, обдерихой? – в голове пронесся ворох воспоминаний. – Это все реально было или привиделось?»

Она со стоном села на кровати. Нога саднила, а голова раскалывалась: в ней расцветало какое-то новое, доселе незнакомое ощущение – словно весь мир немного переменился, заиграл другими красками, словно кто-то подкрутил четкость изображения и резкость восприятия, словно раньше она плавала в мутной воде, а сейчас впервые увидела мир по-настоящему. И от этой незамутненности было нестерпимо. Агафья еле дохромала на больной ноге до унитаза и упала на колени, ее несколько раз вырвало.

Она доковыляла назад до койки и снова отключилась. Закрывая глаза, она заметила небольшую камеру слежения в углу под потолком.

Луч солнца слегка коснулся ее глаз.

– Хакимов, ну закрой шторы, я же сплю. У меня выходной сегодня.

«Хакимов?»

В бане было так нестерпимо жарко, а она не могла поднять голову.

На щеку упало что-то теплое. Она моргнула.

Еще капли на щеки, волосы, плечо, ноги. Одна капля приземлилась в поле зрения. Бордово-красная.

«Мытый-чистый будешь, докрасна отмоешься».

Она с воплем подпрыгнула на кровати и начала безумно озираться. Все та же комната. На тумбочке кто-то оставил щетку с пастой и завтрак – кофе, омлет и пару бутербродов.

Уже лучше. Голова вроде почти не болела, покалывала временами только. Во рту – настоящий хлев после вчерашнего. Агафья похромала умываться.

«Ок, где ты оказалась?» Жуя бутерброд, она перебирала в голове варианты. Специальный госпиталь при СК? При МВД? Может, ее вообще в психушку положили, а Хакимова прикончила она, слетев с катушек? Нет, здесь что-то иное.

Закончив медленно разжевывать подстывшую еду, Игнатова наконец добралась до двери. Пора разобраться, где она оказалась. Она взялась за ручку, но дверь не поддалась. Подергала еще раз. Безрезультатно. Покричала и побила кулаками в дверь. Наконец, помахала руками перед камерой и вернулась на койку. Кто-то же здесь есть.

* * *

Той ночью Виктора опять рвали демоны.

Снилось, что он в клетке, пол под ним проваливается и он долго летит вверх тормашками в темноте, наполненной клубящимися красными сполохами. Пытается закричать, но звук не идет, пытается закрыть глаза, но веки прилипли к глазницам и не смыкаются. Наконец, он падает на дно пещеры, где из темноты слышатся дьявольские смешки и хруст костей, а потом что-то набрасывается на него сзади и вырывает сердце из груди сквозь переломанную лопатку. Красная когтистая лапа выходит у него из груди, потом к нему тянутся другие когти и клыки, и начинают рвать на части…

Он проснулся в 5:55 в холодном поту и еще пять минут лежал, приходя в себя, выравнивая дыхание и проверяя под одеялом, что все органы и конечности на месте. На месте. И, как и каждое утро, через несколько мгновений пришло осознание, что он тут навсегда, из «Вологодского пятака» не выходят. Ровно в шесть зажегся свет, заиграла бодрая музыка, понеслись крики: «Подъем!», скрип заправляемых коек и лязганье металлических дверей.

Сквозь крохотную форточку дунул ветерок, занеся в затхлый воздух камеры щепотку озерной свежести. Мужская ИК-5 на острове Огненном в Вологодской области была только для таких, как он, пыжей – людей, осужденных на смертную казнь, замененную пожизненным. С острова не сбегали. А тех, кто пытался, даже в баке ассенизаторской машины, поймали и вернули обратно. И люди здесь менялись, посидев лет десять, начинали видеть ангелов или демонов. У Гриши Картуза камера в бывшей монашеской келье (колония располагалась в зданиях бывшего монастыря), так он говорил, что видит ангелов, святых, просит прощения у душ, им убиенных. Виктор сидел двенадцатый год. Не по делу, она заслужила, они заслужили. И уже неизвестно, сколько ночей