Николай II (Том II) - А. Сахаров (редактор)

По слухам из Царской Семьи, от великих князей и великих княгинь, именно Государыня настраивала Императора на твёрдую позицию в вопросах власти. Может быть, это было и не так, а Государь отстаивал Самодержавие потому, что так был воспитан своим Батюшкой, Александром Третьим, но, не лишив Николая Александровича духовной поддержки Императрицы, не расколов единство этой Семьи, невозможно было добиться успеха – замены Государя его братом Михаилом, или следующим престолонаследником – великим князем Кириллом, или даже дядей царя, великим князем Николаем Николаевичем. Они всё заигрывали с «общественностью», и каждый из них давал понять, что будет послушным конституционным монархом.

Родзянко считал себя убеждённым монархистом, но громкие фразы о «прогрессе», длительная и искусная кампания против Александры Фёдоровны и, следовательно, против Николая Александровича сделали своё дело. Хотя сомнения в правильности курса Думы на подрыв и компрометацию Самодержавия иногда и закрадывались в душу её Председателя, Родзянко уже не мог избавиться от господствовавшего среди депутатов и «общественности» настроения. Помогая им расшатывать власть Государя Императора, Михаил Владимирович весьма гордился своим монархизмом. Это помогало ему преодолевать разлад с совестью, когда сомнения начинали обуревать его. Но сегодня никакие сомнения не посетили его. Твёрдым шагом, словно на параде, приближался Председатель Государственной думы к парку Александрии, чтобы наконец поставить точки над «i» в беседе с Императором.

Марлинская аллея закончилась. Родзянко по поперечной парковой дорожке спустился налево, к Финскому заливу, и взял направо, вдоль берега. На высоком береговом выступе показался живописный Нижний дворец.

Высокая ограда отделяла парк Александрия от остальных парков Петергофа. Экскурсантам и прогуливающимся вход сюда был запрещён. Пристав дворцовой стражи, дежуривший у калитки, узнал Председателя Государственной думы и любезно пропустил внутрь, отдав честь.

В этом уголке большого Петергофа жизнь как будто замерла. Если в Нижнем и Верхнем парках было полно гуляющих, няньки и бонны важно шествовали с детьми петергофских дачников или занимали скамейки в тенёчке, то здесь царило безлюдье. Даже охрана, которую терпеть не могли царь и царица, пряталась в густых кустах.

Среди деревьев показался Коттедж. Галереи и балконы дворца были романтично увиты плющом. Мраморные террасы, статуи в саду вокруг него прекрасно дополняли неоготическую архитектуру особняка, словно перенесённого с туманного Альбиона на берег Финского залива. Первое впечатление энглизированности жизни в этом доме дополняли характерные звуки ударов теннисной ракетки по мячу, доносившиеся от корта, скрытого за высокими кустами и деревьями. Оттуда же звучал звонкий девичий смех, восклицания по-английски мальчика и обрывки английской речи.

«Ах да! – вспомнил Родзянко. – Ведь сказал как-то великий князь Пётр Николаевич, что в Царском Семействе между собой говорят по-английски, пишут письма – по-английски и даже чопорность и пуританизм мыслей Александры Фёдоровны имеют происхождение от её бабки, королевы Виктории!»

На мраморном крыльце с фонтаном Председателя Государственной думы встречал дежурный флигель-адъютант капитан первого ранга Дмитрий фон Ден. Толстый и высокий Родзянко легко поднялся на крыльцо, обменялся рукопожатием с фон Деном. Флигель-адъютант провёл его в Малую приёмную на первом этаже. Михаил Владимирович с любопытством огляделся.

Стены комнаты были отделаны благородным резным орехом, на резных консолях с рокайльными завитушками на разной высоте стояли дюжины две редких фарфоровых статуэток из Мейсена XVIII века. В углу довольно маленькой комнаты покоился бронзовый бюст супруги Николая Первого Александры Фёдоровны, для которой российский Император и построил этот дворец.

«Вот улыбка истории: то, что первый Николай Романов построил для Александры Фёдоровны, принцессы Прусской, теперь Николай Второй отдал Александре Фёдоровне, принцессе Гессен-Дармштадтской, тоже немке. Сильна немецкая кровь в России!» – подумал Родзянко и вспомнил, как генерал Ермолов на вопрос Императора Александра Второго, какой награды он хочет, простодушно ответил: «Государь, назначьте меня немцем!»

Фон Ден, сопроводивший Родзянку в Малую приёмную, любезно предложил газеты и журналы. Он сообщил, что сейчас Государь принимает доклад Сазонова и к шести часам, назначенным для аудиенции Председателю Государственной Думы, министр иностранных дел, наверное, уже покинет кабинет Его Величества. Родзянко уселся на удобный диван. Читать ему не захотелось. Он принялся разглядывать старинный фарфор. «Неужели в этой домашней обстановке мне придётся говорить с русским царём по-английски?!» – сверкнула вдруг озорная мысль. Но тут же Михаил Владимирович отогнал её. Он хорошо знал, что Государь любит и знает свой родной язык, всегда пытается в официальных бумагах заменить иностранные слова на подходящие русские и требует того же от всех высокопоставленных чиновников, многие из которых иногда не знают в достаточной степени своего родного языка, а предпочитают по старинке французский.

Ровно в шесть часов дверь отворилась, и мягкий грудной голос Николая Александровича произнёс:

– Михаил Владимирович, здравствуйте!

Государь, а это был он, любезно протянул Родзянке руку. Его рукопожатие было крепким и энергичным, как у всякого сильного и волевого человека. При приветствии он доброжелательно, но твёрдо посмотрел в глаза гостя, а вовсе не отвёл их, как приписывала ему великокняжеская молва. «Однако! – подумал Родзянко. – Он и в домашней обстановке не производит впечатления слабого или неуверенного человека, как о том говорили в Знаменке и во дворце великого князя Владимира Александровича!»

– Вы намереваетесь сообщить о позиции Думы по отношению к военно-морской программе министра Григоровича[54]? – задал первый вопрос Николай Александрович и, не дожидаясь ответа на него, предложил: – Пойдёмте ко мне, в Морской кабинет… Там нам будет удобно говорить…

9

Большие напольные часы с башенками по углам пробили десять раз, но на улице было ещё совершенно светло. Приближались белые петербургские ночи, которые не давали заснуть не только юным, но и питерцам всех поколений. Даже самые старые члены Яхт-клуба, словно мотыльки на фонарь, слетались к ярко освещённому электричеством подъезду на Морской улице и к огромным хрустальным окнам. Под светлым, почти дневным небом электричество выделялось издалека среди тускло-серых громад домов.

В обоих этажах особняка клубные помещения, начиная от кают-компании и до курительного салона, постепенно заполнялись строго одетыми господами, военными в гвардейских или генеральских мундирах. Ровный гул сдержанных голосов, наполнявших Яхт-клуб, напоминал рабочее жужжание пчёлок в улье.

Ничто не мешало сенатору и уланскому корнету продолжить свою беседу в малой библиотеке. Почтенный член Государственного совета Ознобишин спокойно просвещал своего внука.

На миг заглянул артельщик. По одной только поднятой брови Ознобишина, без особого заказа, он принёс кофейник свежего ароматного напитка, серебряное блюдо с произведениями клубного кондитера на крахмальной салфетке, до которых и сенатор, и гвардейский корнет были большими охотниками, разлил кофе по чашкам. Фёдор Фёдорович подождал, пока он бесшумно, словно испарившись, исчезнет из зала, и, наклонившись к Петру, шёпотом принялся излагать ему самую страшную тайну Российской империи, известную только очень ограниченному кругу лиц при дворе:

– Ты помнишь, наверное, mon cher, в прошлом году Государь с Семьёй после торжеств на Бородинском поле отправились сначала в Беловеж, а затем и в Спалу?.. –спросил сенатор внука.

– Конечно помню, ведь вы тогда гостили у нас в Лисовицах… – удивлённо ответил корнет.

– Ваши соседи, польские магнаты, устраивали тогда охоты для Императора и приглашали меня, как тестя их любимого графа Лисовецкого-сениора… – продолжал Ознобишин.

– Но вы, grande-peré, что-то очень мало дичи настреляли тогда, – улыбнулся Пётр.

Сенатор не обратил внимания на иронию внука.

– Не по моему возрасту было носиться верхом за собаками по лесным тропинкам… Я катался в покойном шарабане вместе с любимым камердинером Его Величества Радцигом… Третьего дня старик умер, Царствие ему Небесное, да упокоит Господь душу его… – перекрестился Фёдор Фёдорович, без тоста, как на поминках, поднял свой бокал, осушил его, помолчал минуту, а затем ещё более таинственно продолжал: – Однажды, улучив минуту, я спросил Радцига, почему Государь так не весел, хотя он обожает охоту? А Государыня выходит в столовую с заплаканными глазами… Старик камердинер замахал на меня руками, а потом взял страшную клятву, что я никому не скажу о смертельной болезни Наследника… – перевёл дух Ознобишин.