Носки - Анатолий Крашенинников

— Да ладно? И какие раны? — заморгал всё чаще Адриано.

— Да подожди ты, Андрейка, не торопи. Зришь, ребята не освоились ещё, — сказал старик.

— В общем, когда мы попали под обстрел, я даже и сам не понял как, но что-то проткнуло мне ногу через подошву ботинка, и ботинок мой стал наполняться кровью. Да и не сразу я это обнаружил. Прятались мы от беспилотника. А потом, когда решили выбираться, так я и почувствовал, что идти не могу. Тогда-то носки и сменил. А что сейчас? Даже шрама в том месте не видно, — отметил я.

— Хорош заливать! У самих ноги обмотаны бинтами, а они про волшебство какое-то толкуют, — усомнился отсевший солдат, заведя руки за спину и покачиваясь из стороны в сторону.

— Бинты эти не от этого. Подморозились мы немного в наполненных после дождя окопах, — сказал Илья. — Писатель был прав. Я ему не верил. Но когда случайно напоролся на гвоздь, ничего больше придумать не мог, как надеть носки. И что вы думаете?.. — сказал Илья. — Гвоздь был миллиметров на восемьдесят. Довольно толстый, пусть и не насквозь, но всё-таки. За трое суток затянулось, — подытожил он.

— Я всякое слыхивал на фронте, но про носки впервые слышу, — сказал старик.

— Да это ещё что! Мы, надев эти носки, ночью минное поле прошли, а на следующий день это минное поле пропахали на брюхе. Выходили из окружения, — ответил Илья.

— Да, кончайте уже издеваться, — разочарованнобросил молодой безногий солдат. — Вот как выглядит мина! Вот, посмотрите! Что вы вообще знаете о минах?! — прокричал он.

— Ну-ну, Савелий, не серчай, — успокаивал его старик. — Ты лучше дальше послушай. Ты-то знаешь, что и я кое-что понимаю в минах, — направив на него остаток своей уже несуществующей ноги, добавил он.

— Извини, Мироныч. Просто чудеса эти ваши мне уже где-то здесь, — показывая ладонью под кадык, ответил Савелий.

— Ты мне это брось! Вон гляди, как солнце восходит. Это ли не чудо? А пышные Олькины груди, разве не чудо? — под всеобщий хохот сказал старик.

— Так что ты брось это дело. Чудеса вокруг, только никто не видит их. И даже тогда, когда они его самым фантастическим способом касаются, человек делает всё, чтобы в них не верить, — добавил он тут же, немного рассердившись.

— Так значит, мины прошли? — спросил без шуток Адриано.

— Что, попкорн не лезет? — спросил его кто-то позади.

— Да ладно вам, — ответил он, перестав на мгновенье моргать.

— На нас вышла группа Коршунова, но немногим позднее после нашего прорыва они были все ранены, а мы невредимы. Мы приматывали эти носки к их ранам. И чудо в действительности явилось совершенным, удаляя из ран даже пули. Они попросту исчезали, — сказал я.

От наших откровений улыбки окружающих на мгновениерастворялись с лиц, а глаза переставали моргать и делались такими пронзительными, словно глядящими сквозь нас куда-то в саму суть.

— Вот чего-чего, а такого, ребятки, я не слыхивал, — сказал старик.

— А где эта группа-то сейчас? — спросил Адриано. — Они выжили?

— Да здесь где-то, в госпитале, — ответил Илья.

— Командир был в бессознании. Одного мы потеряли там при миномётном обстреле. В потёмках не нашли. А ещё двое здесь где-то должны быть, — добавил я.

— Там ещё трое ребят из «не наших» тоже с нами приехали, — сказал Илья.

— Да, были здесь и такие, как ты говоришь «не наши». Да только по итогу осознали они, что всё-таки наши. И паспорта получили, и контракт подписали, — сказал ещё один солдат лет сорока, закинув полотенце на плечо.

— А чего вы не спали-то? Солнце вон только взошло, — спросил я.

— Да вот, провожали товарищей. Ваши койки освободили, между прочим. Буквально перед вами и отбыли они, — сказал старый солдат.

— Да вы не думайте, что у нас так здесь весело прям каждый день. Мы когда-то приехали сюда вообще никакие. Потом постепенно освоились. А по ночам всё равно кто-то кричит, зубами скрипит или плачет. Вот ночью-то и вспоминаешь действительность… насколько она жестокая, — сказал подсевший в тельняшке, обхватив сильно дужку кровати скрещенными руками. — Мы здесь уже два месяца. А какие были первые ночи, когда каждый второй выл от боли на Луну… — добавил он.

— Да пошли бы вы на хутор бабочек ловить! Кончайте со своей тоской. Видите, ребята и так насмотрелись, — сказал старик.

— Насмотрелись они, понимаешь. А мы так, не насмотрелись? — рассердившись, воскликнул кто-то позади импровизированного полукруга.

— Отставить нытьё, товарищ младший сержант! — выдал старик.

— Есть, товарищ ефрейтор! — растратив моментно своё недовольство, улыбнулся сержант.

Дверь палаты внезапно приоткрылась, и какой-то женский голос объявил о завтраке.

— Так, а это что за представление тут? — спросила высокая женщина-врач с каким-то лошадиным хвостом каштановых волос, которая резко зашла в палату, словно учительница начальных классов.

— Да вот, ребят расположили, — ответил Мироныч.

— Да уже весь госпиталь гудит про этих ваших ребят и про какие-то носки, — сказала женщина-врач. — Так, мужчины, объявлен завтрак, прошу по возможности выдвинуться в столовую. Остальным привезут сюда, — сказала она, что-то помечая на белом листе.

— Да, давненько мы не едали с этими проводами, — сказал Адриано как-то возбуждённо, и пошёл собираться.

Где-то половина палаты смогла самостоятельно выбраться в столовую, остальные остались.

В коридоре было значительно прохладнее, и оттого легче дышалось. Несмотря на то, что последние трое суток мы ужасно перемёрзли, в палате казалось всё равно излишне душно. Воздух там был очень сухим из-за пышущих батарей, отчего, казалось, сохли глазные яблоки, и нужно было постоянно моргать, чтобы они совсем не пересохли. Наверное, Адриано делал так именно из-за этого.

За минувшие трое суток мы так толком и не поели нигде. От голода у меня мельтешило в глазах и пропадала резкость картинки, получаемой из этой действительности. В ногах была жуткая слабость. Такая, что я не ощущал уверенной опоры под собой, пару раз подвернул правую ногу и чуть не упал, пока шёл.

Илья тоже едва поднимал ноги, шоркая подошвами тапок по бетонному полу.

Зайдя в столовую, мы начали рассаживаться за уже накрытые столы.

Я уселся на лавочку, и передо мной предстала тарелка ячневой каши с говядиной, рядышком варёное куриное яйцо, два куска чёрного хлеба, серая булочка с кусочком сливочного масла и стакан горячего цикория с молоком.

В этот самый момент всё вокруг растворилось. Я не слышал, кто и что говорил, я вообще ничего не слышал, кроме многочисленного бряканья столовыми ложками по тарелкам. Я буквально проглотил содержимое тарелки, не жуя и давясь, жадно запихивая кусочки хлеба и в без того полный рот. Наверное, через минуту лицо моё объял сильный жар, а глаза начали слезиться от столь быстрой трапезы. Цикорий хоть и