Синьор Формика - Эрнст Гофман

Происходило это вот почему: во всем, что не касалось театра, синьор Формика оставался тайной за семью печатями. Его нельзя было нигде увидеть, и все попытки выследить артиста оказывались тщетными. Никколо Муссо был неумолим — никаких сведений о местопребывании синьора Формики не сообщал.

Таков был театр, куда так стремилась Марианна.

— Мы можем, — сказал Сальватор, — взять сейчас наших врагов за горло. Это будет так удобно сделать, когда они после спектакля отправятся в город.

И он изложил Антонио свой план, который казался слишком смелым и чуть ли не фантастичным, но Антонио принял его с радостью: он надеялся таким способом вырвать свою Марианну из лап подлого Капуцци. К тому же ему пришлось по душе, что главной задачей Сальватора было покарать Пирамидального Доктора.

С наступлением ночи оба, Сальватор и Антонио, взяли гитары, пришли на улицу Рипетта и, чтобы как следует позлить старика Капуцци, исполнили такую чудесную serenata[41] для красавицы Марианны, какой не внимали еще ничьи уши. Да будет известно, что Сальватор играл и пел мастерски; что же касается Антонио, то как обладатель красивого тенора он мог состязаться чуть ли не с самим Одоардо Чеккарелли. Хотя синьор Паскуале собственной персоной появился на балконе и попытался, изрыгая оттуда брань, заставить певцов замолчать, из соседних окон высунулись люди, привлеченные прекрасными песнопениями, и пресекли эти его попытки: сам он и его милые товарищи, небось, визжат и воют, как свора чертей, и потому он, видите ли, хорошей музыки на улице терпеть не может, так пусть убирается в свои комнаты и закладывает себе уши ватой, коли ему прекрасное пение не по душе! И вот пришлось синьору Паскуале себе на горе мириться с тем, что Сальватор и Антонио почти всю ночь напролет пели песни, в которых то слышались сладчайшие слова любви, то высмеивалась глупость влюбчивых стариков. Наши певцы ясно видели лицо Марианны в окне; и к каким только ласковым словам, увещеваниям и заклинаниям ни прибегал синьор Паскуале, ему так и не удалось уговорить девушку не подвергать себя вредоносному воздействию ночного воздуха.

Следующим вечером по улице Рипетта по направлению к Порта дель Пополо двигалась самая нелепая процессия, какую только можно себе вообразить. Она привлекла всеобщее внимание, и люди спрашивали друг друга, не диковинные ли маски, оставшиеся от последнего карнавала, предстали перед их взором. Синьор Паскуале Капуцци был в полном параде: пестрая испанская одежда была тщательно вычищена, на островерхой шляпе красовалось желтое перо, весь он, казалось, источал церемонную грацию; ступая в узеньких туфлях, словно по устланной яйцами дорожке, он вел под руку Марианну, чью стройную фигурку и в еще большей степени личико скрывало странное покрывало, в которое ее укутали. С другой стороны шествовал синьор Сплендиано Аккорамбони со своим огромным париком, закрывавшим всю спину, так что сзади могло показаться, будто гигантская голова передвигается на двух ножках. Вплотную за Марианной, как бы цепляясь за нее, ползло маленькое страшилище, Питикиначчо, наряженный в женское платье огненного цвета; в волосы его были отвратительнейшим образом натыканы пестрые цветы.

Синьор Формика в этот вечер превзошел самого себя, и при этом он, чего с ним ни разу не бывало, вплел в свой репертуар песенки, которые исполнял в манере то одного, то другого известного певца. В душе старика Капуцци вновь пробудилась страсть ко всему театральному, когда-то в молодости доходившая почти до безумия. В полном восторге он раз за разом целовал Марианне руки, клянясь при этом, что отныне будет водить ее в театр Никколо Муссо и не пропустит ни одного вечера. Он превозносил до небес синьора Формику и со всей силой присоединился к бурной овации, устроенной зрителями. Менее доволен этим вечером был синьор Сплендиано, не перестававший уговаривать синьора Капуцци и красавицу Марианну воздерживаться от беспрерывного смеха. Не переводя дыхание, он перечислил десятка два заболеваний, которые может вызвать вибрация грудобрюшной преграды, но ни Марианна, ни Капуцци не обратили никакого внимания на его рекомендации. А Питикиначчо чувствовал себя совершенно обездоленным. Ему пришлось занять место за Пирамидальным Доктором, но тот полностью закрыл малышу вид своим огромным париком. Питикиначчо не видел ни сцены, ни актеров, и к тому же его окончательно запугали и замучили две озорные бабенки, усевшиеся рядом с ним. Они величали его славной добропорядочной синьорой, спрашивали, замужем ли уже, несмотря на свою юность, их соседка и есть ли у нее детишки, которые несомненно должны быть премиленькими созданьицами и т. п. У бедняги Питикиначчо выступил на лбу холодный пот, он поскуливал и повизгивал и проклинал свою горестную долю.

Когда представление закончилось, синьор Паскуале подождал, чтобы все зрители удалились из театра. Прежде чем были погашены свечи, синьор Сплендиано зажег об одну из них огарок воскового факела, после чего Капуцци со своими почтенными друзьями и Марианной важно и неторопливо тронулся в обратный путь.

Питикиначчо плакал и кричал, и синьору Капуцци пришлось себе на горе посадить его на левую руку — правой он вел Марианну. Впереди шагал доктор Сплендиано с огарком в руках, дававшим тусклый и жалкий свет, который, кажется, лишь усугублял мрак этой ночи.

Они уже довольно далеко отошли от Порта дель Пополо, когда внезапно их окружило несколько высоких фигур, закутанных в плащи. В мгновение ока факел был выбит из рук доктора и погас на земле. Безмолвно стоял Капуцци, дара речи лишился и доктор. Тут на фигуры в плащах упал, неизвестно откуда, тусклый красноватый свет, и четыре мертвенно-бледных лика уставились на Пирамидального Доктора пустыми, леденящими душу глазами.

— Горе, горе, горе тебе, Сплендиано Аккорамбони! — выли страшные призраки глухим, заунывным голосом.

Затем один из них застонал:

— Не узнаешь меня, Сплендиано, не узнаешь? Я Кордье, французский художник, погребенный на прошлой неделе. Это ты отправил меня в землю своим снадобьем!

Ему вторил другой:

— Не узнаешь меня, Сплендиано? Я Кюфнер, немецкий художник, отравленный твоими дьявольскими отварами!

Послышался третий голос:

— Не узнаешь меня, Сплендиано? Я фламандец Лире. Меня ты убил пилюлями, а брата моего обманул, завладев моими картинами.

К ним присоединился четвертый:

— Не узнаешь меня, Сплендиано? Я Гиджи, неаполитанский художник, умерщвленный твоими порошками!

И наконец все четверо завопили хором:

— Горе, горе, горе тебе, Сплендиано Аккорамбони, чертов Пирамидальный Доктор! Спускайся к нам, спускайся к нам под землю! Прочь отсюда, прочь, прочь! Хватай его, хватай!