Сын архидемона - Александр Рудазов

— Пришелец, как и полковник, — подтвердил я. — Но ты не волнуйся, этого я тебе на шею не повешу.

— Да не, Ефим Макарыч мне не мешает, — отмахнулся Святогневнев.

— Мы с ним нормально сработались. На кладбище дежурим в две смены — он днем, я ночью. Зверушек моих он не обижает — даже кормить помогает. Кстати, а этот как, в курсе, кто я есть? — снова покосился на Джемулана Святогневнев.

— В курсе, не боись, — успокоил его я.

О том, что Святогневнев — ходячий мертвец, я сообщил своему куратору по дороге сюда. Тот воспринял эти сведения без малейших эмоций. Вот дедушка Торквемада моментально бы встал на дыбки, а Джемулану глубоко наплевать.

— Есть хотите? — спросил Святогневнев. — У нас сегодня сосиски с картошкой.

Прошло всего несколько часов с тех пор, как я нажрался до отвала в горнойском ресторане. Но когда это яцхен отказывался от еды? Я еще не сошел с ума.

Матрас из подвала выволок мертвый Погонщик Рабов. Довольно странно видеть одного из этих низших демонов Лэнга выполняющим приказы моего друга. Одетый в белый халат Святогневнев командовал им, точно негром на плантации, — а зомби послушно делал все, что ему скажут. В его пустых глазах не было и тени разума — так выглядят глаза манекена. Спинные рога Святогневнев ему спилил, и теперь Погонщика Рабов можно было даже принять за человека — очень уродливого горбатого человека с зеленой кожей и красными глазами.

— Знаешь, Олег, это существо по генетическому коду довольно-таки близко к человеку, — задумчиво произнес Святогневнев. — Именно поэтому на него подействовал мой вирус. По моему, когда-то это и был человек, но потом его каким-то образом… изменили. Не знаю как, кто и зачем.

Я что-то неопределенно промычал, не желая вдаваться в подробности. Как и зачем людей превращали в Погонщиков Рабов, я тоже не знаю. А вот кто это делал, догадаться несложно. Древние, кто же еще. Но это дела давно минувших дней — так давно минувших, что даже в Лэнге об этом мало кто может рассказать.

Ну а Святогневневу про это и вовсе знать не нужно. Существуют на свете такие вещи, о которых чем меньше знаешь, тем лучше для здоровья. Лично я, например, стараюсь вычеркнуть из памяти весь период моей жизни в Лэнге и не вспоминать о том, что у меня в кармане лежит шкатулка с запечатанным архидемоном.

— А этот твой… лакей как вообще, на людей-то не нападает? — полюбопытствовал я, чтобы сменить тему.

— Не, смирный, — помотал головой Святогневнев. — Я же вирус усовершенствовал. Теперь можно и патентовать. Хотя я лучше не буду — предчувствия дурные.

— Угу. Кстати, я вот так и не понял, почему зомби с «Урана» на людей нападали.

— Ну как. — озадачился Святогневнев. — Разум отмирает, остаются только самые примитивные инстинкты — стремление утолить голод, больше ничего.

— Да, мне это объяснял профессор… эм-м… Зайцев, что ли?

— Зайцева у нас на базе не было. Барсуков, может?

— Угу, точно, — вспомнил я. — Только это лажа какая-то, по-моему.

— Почему?

— Потому что человек так-то не хищный зверь. Вон, другие приматы разве на кого-то нападают? Ну и при чем тут самые примитивные инстинкты?

— Хм, а ведь логично.

— И даже если б не так — каннибализм тоже в инстинктах особо не заложен. Бывает, конечно, что одна обезьяна другую убьет и сожрет, но это же у них за стремак считается, нет?

— Я микробиолог, я в обезьянах как-то не очень, — промямлил Святогневнев. — Может, дело не в инстинктах, а в самом вирусе. Может, это он пытается так распространяться.

— Хочешь сказать, он разумный?

— Да ничего я не хочу сказать. Не знаю. Этот проект вообще не следовало начинать — он с самого начала мутный был какой-то.

— А чего ж начали?

— Так интересно же было, что получится. Мы ведь все-таки ученые.

— Угу, — согласился я. — Вот с этого часто и начинается апокалипсис — с того, что кто-то чересчур ученый скажет «а интересно, что получится». Ты уж мне поверь, я в других мирах такое видел.

— Видел и видел, — пожал плечами Святогневнев. — Пошли жрать лучше.

Если бы этим вечером кто-нибудь забрел в домик кладбищенского сторожа, его взору предстала бы удивительно мирная картина. На стене тикали ходики, в углу тихо бормотал старенький телевизор-видеодвойка, а на пыльном диване и двух колченогих табуретах сидели мы четверо. Шестирукий трехглазый монстр, живой мертвец в докторском халате, крупного телосложения эльф с породистой харей и полковник КГБ из вселенной победившего коммунизма. Мы уютно кушали печеную картошку, смотрели телевизор и беседовали о всяких пустяках.

— Вы кушайте, кушайте, товарищ Бритва! — потчевал меня Щученко. — Сосиски я, значить, приготовил лично по моему секретному рецепту!

— Вкусно, — оценил я. — А что за рецепт?

— Секретный! — гордо прищурился Щученко.

— А все-таки?

— Ну ладно, раскрою, значить, военную тайну, — быстро сдался полковник. — Только вы, значить, ни кому! Даже ежели пытать будут!

— Зуб даю, — охотно пообещал я.

— Слушайте внимательно. Сначала вы, значить, жарите сосиски, а потом едите.

Я подождал продолжения. Его не было. Зато рожа полковника аж сияла от самодовольства.

— Это секретный рецепт? — уточнил я.

— Передается из поколения в поколение, — важно кивнул Щученко. — Нихто больше не знаеть.

Сам полковник тоже ел с большим аппетитом. Его щеки раскраснелись, а губы лоснились от масла. Он держал в одной руке картофелину, в другой — сосиску, откусывая поочередно от того и другого. Периодически он менял картошку на кусок ржаного хлеба или помидор.

— Помидора — истинно коммунистический овощ! — чавкая, объявил Щученко. — Красный, як наше знамя!

Святогневнев ел скромнее, хотя на аппетит тоже не жаловался. По его правую руку стояла большая бутыль с уксусом, откуда мертвяк наливал себе стакан за стаканом.

А вот Джемулан кушал чинно, как престарелая графиня за ужином в Букингемском дворце. Он сначала насыпал на тарелку маленькую кучку соли, положил около нее кусочек сливочного масла, затем взял самую аккуратную картофелину — выбирал он минут пять, честное слово! — и осторожно разрезал ее пополам. Чтобы не обжечься, он положил ее на салфетку и все время держал в левой руке. Правой же вооружился чайной ложкой, которой отламывал кусочек масла и чуть прикасался к соли, а потом вынимал ею крошечный кусочек картошки. После этого сид очень долго дул, медленно приближая ложку к лицу, и, лишь убедившись, что картошка совершенно остыла, съедал этот злосчастный кусочек. Время от времени он откусывал помидор — ну а к сосискам и хлебу не прикасался совершенно.

— О, Дзержинский! то есть Боярский! — оживленно воскликнул Щученко, переключая каналы. — Кстати, товарищ Бритва, вот вы человек бывалый в разных странах, так объясните мне одну сложную вещь. Почему, значить, когда если в заграничной фильме показывають русского, значить, человека, так он обязательно танцуеть «казачок»? И почему в Москве у них завсегда вдеть снег? Даже, значить, в июле вдеть!

— Полковник, это одна из неразрешимых загадок природы. — рассеянно ответил я. — Ученые уже много веков ищут ответ.

— Кстати об ученых! — поднял палец Щученко.

— Вот вы, товарищ Святогневнев, значить, доктор наук, как раз ученый человек, так объясните мне другую научную захадку! Отчего у кошков всегда рождаются котятки, а у собаков щенятки, и никогда, значить, наобороть не бываеть?

— Ну это… — ошарашенно заморгал Святогневнев.

— Так я и думал! — самодовольно ухмыльнулся Щученко. — Этого ваша хваленая наука объяснить не могёть, так-то!

— Там по телевизору ничего интересного нет? — перебил его я. — Полгода уже ничего путевого не смотрел.

— Да нету ничего. — поморщился Святогневнев, забирая у Щученко пульт. — С тех пор как я поставил спутниковую тарелку на девяносто восемь каналов, смотреть стало совсем нечего. Хотя вот, «Последний герой» идет.

Я швырнул в пасть еще один помидор и с интересом уставился на экран. Там как раз кого-то выгоняли из племени. Джемулан смотрел на это с равнодушием, а Щученко — с возмущением.

— Название у ентого «Последнего героя» неправильное! — воскликнул полковник. — Надо эту педарачу назвать, значить, «Банка скорпионов»! Це правильно будеть! А то какие это, к едрене фене, герои? Герой это тот, который грудью, значить, на амбразуру лег, шоб товарищей от вогню вражеского заслонить! А не тот, который товарищей всех передушил, шоб поганые миллионы захапать! Це не последний герой, це последний подонок, так я вам кажу!

— Выпьем за это, — предложил я, поднимая майонезную баночку с уксусом.

— Вздрогнем, товарищи! — поддержал тост Щученко и тут же остограммился.

После этого его уже слегка мутноватые глаза снова обратились к телевизору. Там началась реклама.