Наваждение - Мелани Джексон

Как бы там ни было, но становится ясно, что его знания вложили в тело его ростки крепкого здоровья, которые позволят, или уже позволили ему, жить дольше отведенного обычному человеку срока. И оно [знание] снабдило его способами уберечь свое тело от разрушительного влияния времени.

Мысленно возвращаясь к Первой мировой войне, она всякий раз вспоминала ужасный запах — выпавших внутренностей, гангрены, смерти. И шум. Она ненавидела раскаты грома, потому что они напоминали далекий гул канонады.

В Бельгии во время вторжения она пошла добровольцем в один из госпиталей, надеясь хоть как-то облегчить ужасные страдания, которые видела вокруг. Она знала, что мать бы это одобрила: она использует свой дар, свой иммунитет к болезням, чтобы помогать другим. Разве не этому учил их Христос?

Поначалу никто в госпитале не падал духом, даже невзирая на непрерывную цепочку чрезвычайных случаев, происходящих еженедельно. Повсюду твердили, что Антверпен непоколебим, неуязвим и никогда не падет под натиском немецкой машины войны. Но Нинон знала другое. Исторический опыт показывал, что любая крепость рано или поздно будет взята.

Но все же там было безопаснее, чем во многих других городах. Оборонная подготовка превратила Антверпен в обширный комплекс уродливых, но надежных защитных сооружений. Город был опоясан глубокими траншеями, в которых могли укрыться солдаты, и милями колючей проволоки под напряжением, которая только и ждала, чтобы кто-то включил рубильник и можно было ударить противника током. Кроме того, были еще и примитивные ловушки вроде замаскированных ветками «волчьих ям» с частоколом внутри, рассчитанных на зазевавшуюся кавалерию. Поля были утыканы острыми штыками, спрятанными в высокой траве, на которые напарывались лошади противника, — зрелище, которое ей уже приходилось видеть и которое по сей день вызывало у нее тошноту и страх.

Под стенами города были выкопаны широкие рвы, которые не давали проехать транспорту. Их дополнял высокий, покрытый травой крепостной вал, ощерившийся оружейными стволами. Все дороги на Антверпен проходили, как минимум, по одному мосту, и каждая из них была заминирована. Стоит нажать на кнопку, как все взлетит на воздух. И в довершение ко всему на въезде в город стояли стальные ворота, которые днем и ночью охранялись неусыпными стражами. «Мы в безопасности!» — убеждали они себя и ее. Город неприступен.

Но как она и боялась, ничего из этих хитроумных приготовлений не пригодилось, когда на город обрушилась Смерть, потому что никто не рассчитывал на осадные орудия и гаубицы дальнего действия, которые были у врага. И противник смог воспользоваться своим преимуществом, так как в городе были вражеские шпионы.

Первыми пали небольшие города, чьи не такие уж солидные укрепления разлетелись за считанные дни, как замки из песка, под яростным натиском врага. Разрушенные города были кровавыми предвестниками грядущего краха, хотя все продолжали упорно твердить, что Антверпену подобное не грозит. Тысячи увечных хлынули в город на машинах «скорой помощи» — тела их были безнадежно изломаны и покалечены, порой все части невозможно было собрать воедино. Пока шли бои, операционные работали круглосуточно, но все же многих так и не удалось спасти. С каждым днем немцы подступали все ближе. Страх овладел городом. А вместе с ним и гули. По крайней мере, один. Она видела его поздно ночью, когда тот поедал труп в импровизированном морге. Именно тогда она и сняла траншейный нож с тела мертвого солдата. Если бы у нее была такая возможность, она бы убила эту тварь.

На город стали сыпаться артиллерийские снаряды. В конце концов это привело к тому, что нарушилась система водоснабжения и вооруженную до зубов столицу накрыла волна эпидемии. Медсестры и врачи заболевали, и их приходилось укладывать рядом с истекающими кровью пациентами. Животные падали замертво прямо на улицах, и некому было убрать их. Все были в состоянии, близком к панике. Кроме Нинон. Она ненавидела артобстрелы, но не боялась болезни. Пока продолжалась бомбардировка, она работала не смыкая глаз, помогая чем могла раненым, ожидающим эвакуации.

Лишь в последнюю ночь перед отправлением она была ранена шрапнелью в ногу. Понимая, что не может позволить медикам осмотреть себя, она заползла в подвал ближайшего разрушенного дома, где и ожидала, пока рана затянется, в компании едва живого от голода кота и разлагающихся тел бывших жильцов. Возможно, это был лишь бред, но однажды ночью ей показалось, что она увидела Сен-Жермена, в сопровождении стайки гусей идущего по улице среди мертвых и раненых. С улыбкой на лице он осматривал останки и швырял оставшихся в живых своей свите.

Глава 6

Едва человеческая особь Коразона вошла в комнату, как тут же переоделась и бросила платье в раковину отмокать. Он был рад, что запах страха и беспомощности смоется. Он не выносил этих запахов. Зная, как плохо сейчас Нинон после проигранной схватки, Коразон попытался развлечь ее игрой в «догони-зубную-нить», которая специально для этих целей была вытащена из мусорной корзины. По крайней мере, он, находясь в подавленном состоянии, всегда так делал.

Если только причиной его депрессии не была волосяная «опухоль».

Но она отказалась играть, и после долгих раздумий он решил, что, видимо, ей требуется побыть одной, чтобы вдоволь накашляться, пока не выйдет все наболевшее.

Нинон рассеянно погладила его в благодарность за проницательность и отправилась в ванную, чтобы спускать там воду в древнюю бадью. Коразон размышлял, стоит ли пойти за ней, потому что ему нравился сам процесс. Вода зачастую оказывалась коварной и играла с ним злые шутки, но здесь она текла тонкой струйкой, была странного цвета и пахла ржавчиной, поэтому он всегда мог ее найти. К тому же было весело гоняться за тараканами, которые бежали под воду, пытаясь в ней спрятаться. Он оставил там одного специально для этого и собирался перекусить им перед сном.

И все же он был французом и обладал хорошими манерами. Не нужно вмешиваться, когда кто-то кашляет над волосяной «опухолью». Он позволит своему человеку поиграть с его игрушкой. Она никогда раньше не ела то, что принадлежало ему, поэтому переживать не стоило. А перекусить он может и позже.

Он дежурил под дверью, пока не услышал, как Нинон тихонько ойкнула от отвращения, — это означало, что она нашла его таракана в ванне. Довольный собой, он свернулся калачиком на постели в ожидании ее.

Выйдя из душа, Нинон решила, что неплохо было бы последовать примеру кота. Устроившись на кровати рядом с Коразоном, она запустила руку в его шерстку. А сама держала ухо востро и не выпускала из поля зрения дверь, ожидая услышать в коридоре шаги Мигеля. Коразону это было неинтересно, он наверняка считал, что переживать не из-за чего, — если «переживать» было подходящим словом.

Она не спала до тех пор, пока луна не исчезла и в воздухе не запахло рассветом. Все это время она смотрела в окно и вспоминала прошлое — раньше она никогда этим не злоупотребляла, зато в последнее время делала с завидной регулярностью.

Мужчины! Они всегда были с ней, отметки на ее жизненном пути: отец, любовник, сын, смертельный враг. Они заставляли ее переживать самые сильные чувства — от восторга до печали. В том числе и опасность.

Второй любовник появился в жизни Нинон, когда ей было пятнадцать. После первого отказаться от него было не так-то просто, но она знала, что, несмотря на столь явно и часто выказываемое восхищение ею, от него следовало держаться подальше. Он был опасным человеком. Он стоял за спиной у короля, не считался ни с кем, а потому зачастую был непредсказуем и жесток. Кардинал Ришелье обладал такими непомерными амбициями, что они не оставляли места для иного сильного чувства. Любого другого это беспокоило бы, но его индивидуальность была настолько яркой, что лишь единицы, включая самого кардинала, осознавали этот недостаток. И уж точно не король, который был ослеплен даже больше, чем она. А когда стали появляться первые проблески озарения, было уже слишком поздно. Бедный Людовик постепенно отстранялся от власти, и виной тому были не столько происки Ришелье, сколько то, что король полностью попал под влияние столь сильной личности.

Сен-Жермен во многом напоминал Ришелье, но действовал несколько иначе. Он тоже был «публичным искусителем», но выступал скорее в образе денди, привлекающего своим богатством и талантом, — он был обольстителем, который совращал без секса. И поэтому был холоднее кардинала. А поскольку его победы не носили откровенно сексуального характера, люди зачастую и не догадывались, что их уводит с пути истинного один из опаснейших искусителей. Он был волшебником, который с помощью ловкости рук скрывал от публики свои истинные намерения. Выглядело это так, словно он даром отдавал то, над чем люди тряслись и что откладывали «про запас»: информацию, драгоценности, ценные знакомства с высокопоставленными лицами. Но когда его так называемый дар обретал владельца, Сен-Жермен тянул крючок с проглоченной наживкой на себя, тщательно скрывая удовольствие при виде того, как ягненок послушно идет на заклание. В конце концов каждому приходилось расплачиваться за «бесплатный сыр».