Королевские бастарды - Поль Феваль

Но мне бы еще хотелось, чтобы вы послушали историю, которую рассказывали, когда вернулась Тильда, а уж поверите вы ей или нет, это ваше дело. Откуда взялась эта легенда? Каким образом со всеми деталями и подробностями долетела из Сен-Дени до Марэ? На этот вопрос ответить я не смогу. Однако сообщу все же небезынтересный факт: на улице Пайен есть кабачок; держит его человек по имени Лапьер, бывший кучер фиакра. Так вот, из таверны Лапьера и вышла на свет Божий эта легенда – если не целиком, то на две трети.

Добавлю еще, что добрейший Жафрэ, пока жил по-холостяцки, был одним из вернейших завсегдатаев маленького кафе «Лавочка» на Королевской площади совершенно перестал заглядывать туда, едва госпожа Жафрэ осчастливила своим присутствием их гнездышко.

А когда вы бываете в кафе «Лавочка» каждый день, а потом больше не появляетесь там ни разу, то вместо вас за ваш прежний столик усаживаются слухи. Не забудем, что пищей для вечерних бесед пятидесяти, а то и шестидесяти окрестных семейств служат исключительно сплетни, родившиеся в кафе «Лавочка» на Королевской площади.

Так что легенда могла вылететь и из этого славного заведения. А я пересказываю ее в том виде, в каком она существует в приходе Сен-Поль, и не выдаю за большее, чем она есть. Ну так слушайте.

Зимним утром по дороге, которая ведет из Шапель-Сен-Дени в Сент-Уэн, огибая кладбище Клиньянкур, тащились нищие погребальные дроги: жалкая полудохлая лошаденка, простой сосновый гроб.

Вы ведь помните чудесную гравюру «Похороны бедняка»? Так здесь эта картина предстала перед случайными зрителями въяве. По безобразной пустынной местности, которую нельзя было признать ни городом, ни деревней, по дороге, покрытой густой грязью, кое-где присыпанной беловатым нерастаявшим снегом, тащилась убогая повозка, похожая на сундук. Она ехала в печальном и грустном одиночестве.

За дрогами не плелась даже собачка, как плетется она на картине, уныло понурив голову и вызывая щемящую жалость…

Вместо песика за гробом брела девочка, жалкая худышка в скверной одежонке – и все же прехорошенькая, с раскрасневшимися на морозе щечками и густыми растрепанными волосами.

Она провожала покойника в последний путь одна-одинешенька, точь-в-точь как собачка на картине, и шла, тоже опустив голову и дрожа от холода, но не плакала.

Кладбище было совсем новым, рабочие только-только заканчивали обносить его оградой, однако тут уже был свой мастер, изготовляющий могильные плиты; он расположился со своими инструментами в небольшой хибарке на обочине дороги, а на противоположной стороне уже строился другой сарайчик – свидетельство ежесекундно возрастающей конкуренции. Перед мастерской камнереза с вывеской «Кадэ, надгробия» хорошенький мальчик лет десяти играл с ошметками траурного венка. Парнишка взглянул на дроги – таких жалких он еще не видел – и весело рассмеялся: дети бедняков охотно потешаются над нищетой.

– А это уж и вовсе какое-то чучело, – заявил он, рассматривая девочку, – со всех сторон волосы, а лица нет.

Густые кудри упали бедняжке на лоб, и она их не убирала.

– До чего же ей холодно в холщовой-то юбке! Ой-е-ей! – поежился мальчик.

Он уже не играл и не смеялся, невольно провожая взглядом дроги, которые удаляясь, казались все меньше. Сам не зная почему, парнишка вдруг посерьезнел и помрачнел.

– Лоботряс! Иди забери завтрак и марш в школу! – послышался из домика глухой надтреснутьш голос. – А то смотри, заработаешь хорошую трепку! Папаша Кадэ ведь тут, поблизости!

Мальчуган подхватил корзинку с завтраком и бегом помчался в сторону Монмартра: где-то там и находилась его школа. На повороте дороги он оглянулся, посмотрел на движущееся черное пятнышко, вздохнул и пробормотал:

– Вот бедняга!

Люди, приехавшие хоронить усопшего, недолго задержались на кладбище: они помолились, опустили сосновый гроб в яму, бросили горсть земли – и священник с кучером ушли. Не знаю уж почему, но только девочка спряталась за одним из надгробий. Когда взрослые удалились, она вернулась и уселась на краю незасыпанной могилы, свесив вниз ноги.

Малышку нашел здесь все тот же паренек. Она замерла, опустив голову на грудь и сложив на коленях руки. Можно было подумать, что эта крошка спит, если бы не мелкая дрожь, сотрясавшая все ее хрупкое тельце. Мальчуган долго не решался приблизиться к девочке.

Он стоял, удивленно глядя на худенькую фигурку у могилы, – и из глаз у него вдруг хлынули непрошеные слезы.

Вздохнув, он снял с головы фуражку, словно пришел в Божий храм. Но почему этот мальчик оказался здесь, хотя должен был быть в школе?

Этого мы не знаем… Он помедлил еще немного и наконец тихо подошел к яме и встал рядом с девочкой, а та стремительно вскочила на ноги и удивленно посмотрела на него из-под копны спутанных волос.

– Как тебя зовут? – шепотом спросил парнишка. – Меня – Клеман, я из мастерской камнереза.

– А меня – Тильда, – ответила девочка.

– Отца что ли похоронила? – грубовато поинтересовался Клеман.

– Папашу Морана, – кивнула малышка.

– Ты очень его любила? – осведомился паренек.

– Не знаю, – пожала плечами Тильда.

– А кого ждешь? – не отставал от нее Клеман.

– Никого, – тихо проговорила девочка.

– А что тогда тут делаешь? – удивился парнишка.

– Ничего, – так же тихо произнесла Тильда. Она отвела рукой волосы с лица и добавила:

– Идти некуда.

По щекам Клемана опять потекли слезы.

– Ну и дела, – сказала Тильда, – ты ревешь, а я, хоть ужасно замерзла и страшно хочу есть, не плачу.

– Хочешь, возьми мой завтрак! – заторопился Клеман, поспешно открывая свою корзинку.

Тильда молча вонзила белоснежные зубки в кусок хлеба с маслом. На ее худом посиневшем от холода личике появилось слабое подобие улыбки. Девочка была хорошенькой просто до слез!

Увидев, с каким наслаждением она ест, Клеман почувствовал себя счастливым и улыбнулся.

А Тильда заговорила с набитым ртом:

– Папаша Моран был совсем не злой. И если меня поколачивал, то за дело. Я никак не могла выучить молитву.

– Он что, бил тебя? – с негодованием воскликнул мальчик.

– Так это же из-за молитвы, – объяснила Тильда. – Потом-то я ее вызубрила наизусть и теперь знаю всю от начала до конца. А тебя, выходит, не бьют?

– Нет, бьют, конечно, но я же мужчина! – с достоинством заявил Клеман. – А какую ты выучила молитву? – полюбопытствовал он.

– Прочесть? – спросила Тильда.

Она перестала жевать и скороговоркой принялась сыпать латинскими словами, начав с «оремус»[7] и кончив «аминь».

– Я катехтизис знаю, – задумчиво проговорил мальчик. – Ты прочла не «Отче наш», не «Богородицу» и не «Верую»… Странная какая-то у тебя молитва.