Королевские бастарды - Поль Феваль

– Кляп не хуже других, – хладнокровно сообщил маркиз, – но поскольку я не могу стоять так всю ночь, придется заткнуть тебе рот по-настоящему, верно, козочка? Какая ты, однако, сильная, и все же крестный посильнее тебя!

Анжела и впрямь оказалась отнюдь не слабенькой, завязалась настоящая борьба, и маркиз, не задумываясь, пустил в ход все свое боевое мастерство и бандитские ухватки. Он дрался всерьез, не щадя женщину и не деликатничая с ней. Из руки Анжелы капала кровь – «чудовище» укусило ее.

Наконец герцогиня сдалась – и стояла теперь с крепко связанными руками и ртом, затянутым шейным платком.

– Ну вот, – проговорил маркиз, закрывая на щеколду дверь, ведущую на лестницу, – ты стала пай-девочкой, и мы можем спокойно поискать то, что делает человека герцогом.

Тюпинье рыскал по комнате недолго: убедившись, что сундук пуст, и заглянув во все углы, он заметил шкатулку, которая обрисовывалась под одеялом. Маркиз тут же извлек ее из постели и открыл.

– Победа! – вскричал он. – Наконец-то талант вознагражден по заслугам.

Нежно обняв шкатулку и любовно прижав ее к груди, маркиз принялся вальсировать между мертвецом и связанной женщиной с кляпом во рту. Тюпинье уже не владел собой. Счастье опьянило его; он выглядел как человек, заполучивший несметное богатство.

Вдруг маркиз остановился. Колени у него подогнулись, будто сзади по ним резко ударили палкой.

– Так-так-так! – прозвучал за его спиной тихенький надтреснутый голосок. – Да тут, оказывается, танцует мой дружок Любимчик!

Тюпинье даже не обернулся. Он и так отлично знал, кто с ним разговаривает.

В проеме второй двери, той самой, через которую вошли и Анжела, и маркиз, стояло, опершись рукой о косяк, престранное существо. Выглядело оно жутко древним, словно возраст его измерялся не годами и десятилетиями, а веками. Это была настоящая мумия с желтым морщинистым лицом, обтянутым пергаментной кожей, которую, казалось, вот-вот проткнут кости. Но кости ничего такого не протыкали, и мумия улыбалась добродушно и насмешливо, что, по-видимому, должно было свидетельствовать о ее милейшем характере.

– Входите и вы, милый доктор! Входите, Самюэль, – пригласила мумия своего спутника, который пока скрывался за дверью. – Кажется, герцог де Клар уже не нуждается в ваших заботах, но вы сможете засвидетельствовать смерть.

После этих слов к странному обществу в гостиной присоединился человек лет сорока с суровым и серьезным лицом.

– Ах, Любимчик, – продолжала мумия, – как же дурно ты себя повел! Да, очень, очень дурно! А ведь параграф 37 нашего устава гласит, что братья первой и второй ступени, пренебрегшие интересами сообщества, караются за такой проступок смертью! Поставь-ка шкатулку на ночной столик и позвони: все надо делать как положено.

Маркиз повиновался, не проронив ни слова. Он был просто уничтожен.

Не дожидаясь слуг, тело герцога де Клара уложили на кровать, головой на подушку. Потом развязали Анжелу. Та была без сознания.

– Здравствуй, Моран, как поживает твоя девочка? – осведомилась мумия, когда в гостиной появились кузен и слуги де Клара, прибежавшие с первого этажа. – Здравствуй, Тарденуа, здравствуй Жафрэ, его светлость тихо скончался на руках милейшего маркиза. Герцогиня упала в обморок. Они с герцогом были образцовыми супругами!

Моран подошел к покойному и поцеловал его в лоб. Тарденуа заплакал.

– Я свидетельствую, – торжественно произнес Моран, – что последним желанием моего несчастного кузена было поговорить перед кончиной с полковником Боццо.

– А я передал полковнику предсмертную просьбу моего господина, – всхлипнул Тарденуа.

Мумия отерла слезу.

– И теперь я исполню последнюю волю герцога де Клара, – продолжал Моран, – и вручу полковнику Боццо эту шкатулку… Возьмите ее, полковник.

Живой скелет, который и был полковником Боццо, принял ларчик и спрятал его под плащом.

– Друзья мои, – промолвил сей почтенный старец, – я сделаю все, как хотел усопший. Вы – свидетели: шкатулка всегда будет в распоряжении властей. Я не сомневаюсь, что в ней лежит завещание. Но пока есть и более неотложные дела – надо позвать священника. Я оставляю здесь доктора Самюэля, он поможет герцогине и подпишет нужную бумагу. Что ж, до скорого свидания. Мы с маркизом едем за кюре.

– Конечно, конечно, – сразу засуетился господин де Тюпинье и предложил мумии руку.

Через четверть часа достойнейший полковник Боццо-Корона, единственный человек, которому полностью доверял герцог де Клар, сидел в своей закрытой карете вместе с маркизом де Тюпинье.

– Что, Любимчик, – окликнул старик маркиза после продолжительного молчания, – задремал, дружок?

– И не думал, – ответил Тюпинье.

– А о чем же ты думал? – осведомился полковник.

– О смертном приговоре, который вы мне вынесли, Хозяин, – мрачно проговорил маркиз.

– У меня шкатулка, мы с тобой одни, я – слабее мухи, а ты – самый жестокий убийца, которого я только знаю, а знаю я многих, очень многих головорезов. Так почему бы тебе не придушить меня, Любимчик? – спросил старик.

Руки маркиза невольно сжались, словно смыкаясь на горле жертвы, но Тюпинье ответил:

– К чему? Разве можно сладить с дьяволом?

Сухонький старичок издал короткий смешок, помолчал и заговорил снова:

– А если я дарую тебе жизнь, ты станешь моим верным слугой, Любимчик?

– Больше чем слугой! – вскричал маркиз.

– Рабом? – внимательно взглянул на него полковник.

– Собакой, Хозяин, – пылко произнес Тюпинье.

– Это хорошо, Любимчик, – ласково улыбнулся старик. – Собака мне нужна, я тебя прощаю.

Часть первая

ПОБЕГ И БРАЧНЫЙ КОНТРАКТ

I

ПОХОРОННЫЕ ДРОГИ БЕДНЯКА

В 1853 году строительные рабочие уже снесли все домишки вокруг тюрьмы де ла Форс, тоже обреченной на скорый слом. Пощадили один только старинный особняк на углу улицы Малер и Сент-Антуан; примыкавший к этому дому сад раскинулся недалеко от ворот храма Сен-Поль, а окна особняка смотрели на улицу Культюр-Сен-Катрин.

Здание это называли по-разному, иногда даже так, как и следовало бы: «Особняк Фиц-Роев», хотя чаще и охотнее именовали его «Птичьим домом».

После войны Париж мало изменился, но те, кому давно перевалило за двадцать, помнят пяток пыльных лет, когда сто тысяч каменщиков окутали все округа Парижа белым облаком известковой пыли. Словно по мановению волшебной палочки возникал тогда бульвар за бульваром. Коренные парижане спрашивали друг друга, как пройти туда-то и туда-то, блуждая в родном городе, точно в лесу. Столица была перестроена так быстро и так основательно, что мы и сегодня простодушно ищем порой знакомый дом; мы к нему привыкли, нам кажется, он высится на том же месте, что и вчера, а он давным-давно обратился в прах, будто принадлежал эпохе Карла Великого.