Стрельников - Стрельников В.В.

Ну, прости ему, Господи, грехи вольные или невольные, и суди его по милосердию своему. Аминь!

коротко перекрестившись, я надел шляпу на голову, надел на себя рюкзаки, винтовку и ружье, забросил доставшийся в наследство рюкзак наверх, подхватил ружье, и выбрался наверх из овражка. Уже не просто смеркалось, а темнело, и потому я не стал идти далеко, развернул на поляне один из пледов, бросил его на собранные с поляны листья, в головах положил один из рюкзаков, накрылся вторым пледом. Около себя положил винтовку и курковку. Уже засыпая, почувствовал, как в ногах завалилась Герда. И заснул, на удивление спокойно, несмотря на то, что рядышком была свежая могила. Только пару сквозь дрему слышал, как ухает филин, тревожно вскакивает моя собака и снова моститься в ногах. Утром проснулся от того, что кто-то лизал меня в лицо.

Герда, фу! Перестань слюнявить!

я сел и рукавом шинели обтер лицо. Блин, темень еще, звезды видать. Вытащив часы, с трудом углядел на них стрелки. Без трех минут пять. В принципе, неплохо. Герда приплясывала рядом, крутя хвостом и напоминая о том, что не мешало бы поесть. -Ты права, подруга, но сначала дай мне десять минут, – я выбрался из-под пледа, потянулся. -Умоюсь, соберусь, тогда перекусим. И, наверное, подождем гостей. Как думаешь, Герда? Или ну их нахер, позавтракаем, и ходу? Псина сидела на заду и сосредоточенно думала, а я сделал свои дела, умылся в ручейке повыше вчерашней могилки. Поглядел на висящую на кресте шляпу. Мда, сик транзит глория мунди. Кем бы не был мужик в том мире, здесь от него только шляпа на кресте и осталась. Я бы и ее забрал, да маловата оказалась, так что из одежды только одну полушинели и отрезал, чехол для топора сшить, опасно так его таскать, за поясом, острый очень. Сошью нечто вроде подсумка, и вложу в него. Пока собирался, думал, чем позавтракать, потом решил, отломил от ковриги два куска, вытащил два завтрака, растер по первому сыр, котлету, и отдал собаке. Себе оставил только листик капусты, начавший жухнуть, витамины для таких забегов тоже нужны. На обед луковицу достать надо. Чуть свет я был уже собран, нацепив свои два рюкзака, и думал, куда мне деть рюкзак и ружье, доставшиеся в наследство. Денег, кстати, четыреста пятьдесят долларов с пригоршней серебряной мелочи вышло, неплохо, тем более, карман не тянут. Впрочем, махнув на все, повесил рюкзак на то же плечо, что и винтовку, под нее, а ружье под правый локоть. Килограмм двенадцать туда-сюда, не страшно, чуть почаще привалы делать буду. Нужно двигать, не стоит искать себе неприятности. Потом взял ружье, что использовали для самострела, присмотрелся – и выматерился. -Герда, скажи мне пожалуйста, ну какой мудак придумал для самострела пользовать штучный ИЖ-54? Идиоты! Ладно, насмерть ружье не умучили!- по колодку и стволам да, поверху пошла ржавчина, но только слегка, не повредив еще его серьезно. В стволах была легкая сыпь, они едва-едва гуляли в колодке, но в целом ружье было в полном порядке. Особенно, если учесть то, что здесь есть черный порох. Он для ружей дробовых и в двойной дозе безопасен, так что постреляет еще ижок на осенних пролетах, что-то мне кажется, что они здесь дюже богатые. Все это я додумывал уже на ходу, протирая стволы и колодку старого ружья масляной тряпицей. Разобрав после, я затолкал ствол и ложе в свой старый чехол, и пошел дальше, прогоняя масленой тряпочкой уже по поверхности комбинашки. Потом дошел черед и до винтовки, и курковки. А на обеде нужно у винтовки стволик вычистить, и у остальных ружей тоже. Баба любит ласку, а оружье смазку. Сначала мы с Гердой часа три шли по дороге, плюнув на всю предосторожность. Псина у меня оказалась умная, и потому сторожевые функции почти на сто процентов я сдал ей, только глядя краем глаза на ее поведение, а сам пыхтел под грузом весом в добрую сотню фунтов. Примерно, как индеец-носильщик у Джека Лондона. Шинель расстегнул до самого пояса, и все едино промок насквозь, от меня сейчас как от разгоряченной лошади наверное шибает. Блин, такими темпами нужно будет подумать не только о помывке, но и о постирушках, а то на меня все медведи со здешних мест сбегутся. И так сначала перерывы на передых были через полчаса, потом через пятнадцать минут. В конце концов я замудохался, все ж таки я давным давно марш-броски с полной выкладкой не совершал. Срубил у орешины пару кривых жердин, несколько веток потоньше, на поперечины, обтесал их и сделал волокушу, на которую сгрузил рюкзаки и “лишние” ружья. И поволок ее на юг. Сразу стало не то, чтобы намного, но полегче, индейцы не зря эти травуа делали. Поглядев на бодро хромающую рядышком псину, я отказался от мыслей стать настоящим доколумбовским краснокожим, и повесить травуа на собаку. Пусть бдит. Вскоре полузаросшая мелким кустарником дорога свернула на запад. А мы с Гердой поперли напрямую, через редколесье, к уже неплохо виднеющимся горным вершинам. Не сказать, чтобы особо крутым, обычные невысокие горы. Примерно тысячи две высотой, вряд ли больше. -Все, шабаш! – на берегу крутого оврага я остановился, отпустил рукояти волокуши и осторожно поглядел вниз. Нехило, метров десять обрыв. И шириной эта промоина метров пятнадцать, не меньше. Тянется и туда и сюда – конца краю не видно. – Герда, если я тут себе шею не сверну, то ты со своей лапой точно искалечишься. Как перебираться будем? Но псина уселась на зад и спокойно, с достоинством поглядела на меня. Мол, ты человек, ты думай, а я нюхать и слушать буду. А потом вскочила на лапы, и оперевшись передними мне в грудь, попыталась лизнуть в лицо. -Нет, красавица, хватит поцелуйчиков, – я со смехом некоторое время поуворачивался, а потом завалил псину на спину, и начал чесать ей брюхо. – Сдаешься? То-то, зверюга! Ладно, сейчас перекусим, да и чаю скипячу, а потом думать буду, как перебираться. Хорошо, что ручей вон течет, проблем нет. И, снова подцепив волокушу, я оттащил ее вверх по оврагу метров на пятьдесят, у небольшому лесному ручейку, который падал вниз симпатичным таким водопадиком. Набрав хворосту, я запалил костер, следя, чтобы ветки были сухими, и давали как можно меньше дыма. Над костром, который я, кстати, развел в небольшой яме, был подвешен котелок с водой. Пусть хоть чаю, но горячего охота. Впрочем, подумав, рядышком я подвесил второй котел, в который бросил несколько кусочков копченого сала, покрошенную луковку, нарванные пряди вяленой оленины. Чуть обжарил, долил воды, и после того, как закипело, бросил в шулюм по горсти пшенки и сечки. Ну, единственно солить не стал, потом посолю и поперчу. Собаке сильно солкое тоже не стоит есть. К этому времени двора прогорели, и под котелками с кашей и чаем тускло рдели угли. Ну а пока готовилась каша, я распотрошил рюкзак того невезучего новичка, да и снятую с него сбрую решил осмотреть. А то никак руки не доходили. На широком ремне оказался старый патронташ, на сорок пять патронов. К моему удивлению, гильзы для ружья оказались латунными, а не стальными или пластиковыми. Ну, это уже хлеб, латунь до полусотни переснаряжений точно терпит. А то и сотню. Правда, калибр ну не совсем для этих мест. Я бы предпочел минимум двадцатый, но дареному коню в зубы не смотрят. Маленький подсумок был с тремя пачками мелкашечных патронов, причем, когда я разломил один, то из стальной гильзы высыпался мелкий винтовочный нитропорох. И то дело, был бы дымарь, намного слабее патрончик был бы. А так и глухаря там, или кого еще на еду тюкнуть запросто можно. Хоть и непривычно. – Да уж, знакомые все лица, – я стряс порох на землю, и помешал кашу. Еще немного, и готово будет. Там же, на поясном ремне висел в ножнах неплохой ножик-финка с клеймом НКВД, легендарной конторы, тоже какой-то новодел с новых планет, и в отдельном подсумке была небольшая подзорная труба. -А вот за это спасибо тебе, мужик, – я вытащил обшитую кожей трубу, раздвинул ее и поглядел в сторону гор. Ну, очень неплохое увеличение, минимум тридцатикратка. Хоть какой-то прибор наблюдения есть, пусть и древнейший. Собака лежала у костра, и пускала слюни на землю. Правда, при этом не забывала прислушиваться, порой привставая и проверяя, что именно она слышала. Впрочем, ничего особого не было. Сойки и сороки нигде не скандалили, вообще птицы спокойно чирикали без проблем, дятлы вовсю стучали, внизу в овраге что-то гулко плеснуло, наверняка еще одна бобровая семейка. Далеко перекликивались волки, но настолько далеко, что даже моя собака ухом в их сторону не вела. Рюкзак не дал ничего неожиданного. Пара сменного белья, такое же как у меня, серое и теплое, и даже размер почти подходит, всего на два меньше. Портянки, котелок, маленький стальной чайник, кружка-миска-ложка. В боковом кармане большой и толстый нож, тоже златоустовский. Таким можно немалую ветку перерубить. “Шерхан” называется, рукоять из красивого дерева и латунные гарда с затыльником. Тем временем подоспела каша. Наложив полную миску, которую я предназначил Герде, поставил ее на мелководье, студиться. А сам проверил доставшиеся продукты. Ну, почти тоже, что и у меня. Шпиг, копченая грудинка, пакет с дробленкой, вроде как кукурузной, пакет с курагой, мука, сахар, соль-перец. Вот только ни лука свежего, ни чесночку мужик не припас, а зря. Впрочем, я черемшу видал, по-моему. Хотя, бог его знает, что здесь за травы. Грибов навалом, например, но я даже вылитые белые побоялся брать. Ну нафиг, кончишься под кусточком от грибной похлебки. То, что их черви едят или лоси ни о чем не говорит, мало ли кто какую бяку ест. Перемешав остывшую кашу ложкой, и еще раз проверив температуру, я отдал ее собаке. Потом и себе чашку наложил, и сел неподалеку от костра, на бережку. Если честно, мало какая вещь настолько вкусная, как каша-кулеш с костра, на берегу дикой речушки. Смололи мы ее с Гердой всю, полный трехлитровый котелок, правда, собака съела поболее меня. И сейчас лежала на спине, подставив брюхо солнышку. Я тоже снял шинель, расстелил ее на бережку, и завалился неподалеку. Поспать бы, но пока нельзя. Полчаса полежу, и нужно топать дальше. Пройдусь сначала вниз по течению ручья в овраге, там, где бобры плотину сделали. Погляжу, можно ли спуститься, можно ли подняться. Может, там склоны оврага не настолько круты, или тропку к озеру те же бобры сделали, они не только дерева грызть могут, но и неплохо копать и протаптывать. Те еще зверюги, умные, сильные и работящие. Отлежав обеденный перерыв, я встал и потянулся. Собака, глядя на меня, тоже встала, сыто зевнула и встряхнулась. Подумав, стала с интересом по новой обследовать полянку и берег ручья, что-то вынюхивая и выискивая. А я тем временем залил оставшийся и остывший чай во флягу, остатки допил, и тщательно вымыл песочком всю посуду. Собрал вещи, навьючил на волокушу рюкзаки и пошел вниз, свистнув собаку. Дойдя до бобровой запруды, я покачал головой. Нет, не спуститься с этого берега. Болото внизу и обрывистый берег, хотя с той стороны как назло – отличный склон, по которому бобры протоптали неплохую дорожку. Да еще не одну, видимо, чтобы их на тропе не подкараулили. Так что я с сожалением поглядел на плавающие внизу здоровенные тушки, и развернулся обратно. -Герда, не надо на меня так глядеть! Я тебе что, экстрасенс, знать где здесь можно через овраг перебраться? – выйдя на уже знакомую полянку, я перебрался через ручеек, неся волокушу в руках, чтобы не замочить рюкзаки, хорошо, что прощупал сразу брод, и в сапоги не налило. Блин, хочу в цивилизацию! Эх, мать... Настроение опять резко испортилось, и захотелось кого-то убить. Нужно поосторожнее с этим, а то превращусь хрен знает в кого. Хотя бы ради Лары, та меня совсем не таким знает. За ручейком вдоль оврага росли немалые деревья, но мысль срубить одно и сделать мост на ту сторону я отбросил сразу. Махать хоть и неплохим, но небольшим топором мне придется совсем немало, звук от топора разносится по лесу далеко. Как там у поэта? “В лесу раздавался топор дровосека. Гонял топором дровосек гомосека!”. Но не это главное, а ровный и сильный южный ветер, он просто не даст свалить дерево на ту сторону. Так что я шел и тащил волокушу, и едва успел схватить за ошейник Герду, когда метрах в десяти от нас из кустов выкатился забавный лохматый медвежонок.