Белый Волк - Дэвид Геммел

— На северо-востоке живет племя колеаров. Вам приходилось слышать о нем?

— Да. Кочевники, сородичи надиров и чиадзе.

— Вы правы. У них есть одно поверье: увидев мертвого сурка, они откочевывают на новое место. В сурков, согласно их вере, переселяются души колеарских мудрецов, и колеары на этих зверьков не охотятся. Мертвый сурок означает, что духи мудрых ушли прочь и что племени следует перейти на новые пастбища. Во время войны колеаров сгоняли с их земель и убивали, считая их врагами королевы. Новые поселенцы, прельстившись мехом сурков, начали ставить на них капканы. Мех действительно хорош, но пришлые звероловы не знали, что сурки могут быть разносчиками чумы. Сначала заразились они, потом их семьи, потом торговцы, скупавшие у них мех. Чума пришла в восточные города, и жители обратились в бегство, разнося ее повсюду. Не странно ли, что простые, темные колеары знали, как избежать чумы, а мы, мнящие себя просвещенными людьми, навлекли на себя подобное бедствие?

Скилганнон, слишком уставший, чтобы спорить, погрузился в сон, но после часто вспоминал слова монаха. Если подумать, то ничего странного в этом нет. Еще один из первых пророков сказал, что древо познания приносит плод самомнения.

Скилганнон, вздохнув, снова превратился в брата Лантерна, разделся и занялся гимнастикой. Постепенно его мысли освободились от напряжения. От разминки и упражнений на равновесие он перешел к стремительным прыжкам, высоко выбрасывая руки и ноги.

Вспотев, он снова оделся и стал коленями на камень.

Впервые за много дней он вспомнил о своих мечах и стал гадать, как настоятель поступил с ними. Продал или просто выбросил в какую-нибудь яму? Расстаться с Мечами Дня и Ночи оказалось тяжелее, чем он себе представлял. Когда он отдавал их Кетелину, руки у него дрожали и в сердце закралась паника. Много недель потом он боролся с желанием потребовать мечи обратно, подержать в руках. Он был так болен, что не мог принимать твердую пищу. Страдания, переносимые им, были прямо противоположны ликованию, охватившему его, когда королева вручила ему мечи. Тогда одно лишь прикосновение к костяным эфесам наполняло его силой и решимостью. Не верилось, что эти клинки созданы отвратительной старой ведьмой в выцветшем красном платье, стоявшей рядом с молодой королевой. Она показалась Скилганнону еще безобразнее, чем при их первой встрече. Жидкие седые космы липли к ее облысевшему черепу, как туман. Когда-то она, должно быть, была дородной, и теперь кожа на ее лице и шее свисала складками. Глаза слезились, на одном сидело серое бельмо.

— Что, Олек, хороши они? — проскрипела она.

От ее голоса он покрылся мурашками. Отвернувшись, чтобы не видеть ощеренных в улыбке гнилых зубов, он признал:

— Очень хороши.

— Мечи у меня не простые. Один я сделала для Горбена много лет назад, и он с ним чуть ли не весь мир завоевал. Эти клинки, что ты держишь в руках, прибавляют сил и проворства своему владельцу. Они достойны короля.

— Я не хочу быть королем.

— Потому-то королева и дарит их тебе, Олек Скилганнон, — засмеялась старуха. — Твоя верность столь редкое качество, что ей, можно сказать, цены нет. С этими мечами ты выиграешь много сражений и отвоюешь назад наашанские земли для своей королевы.

Оставшись наедине с королевой, Скилганнон высказал свое беспокойство:

— Старуха — воплощение зла. Я не хочу владеть ее мечами.

— Слишком уж ты суров, Олек, — со смехом возразила королева. Они сидели рядом, и он чувствовал, как пахнет духами от ее черных волос. — Относительно Старухи ты еще мягко выразился, но нужно же нам отвоевать Наашан — ради этого я готова пустить в ход любые средства. — Она достала из-за пояса нож и поднесла его к свету. На длинном кривом лезвии виднелись древние руны. — Смотри, что дала она мне. Правда, красивый?

— Очень.

— Имя ему Прозорливый, ибо он придает мудрость. Он открывает мне многие вещи. Старуха, хотя и служит злу, доказала свою преданность мне. Без нее нас с тобой давно уже не было бы в живых, сам знаешь. Мне нужна ее сила, Олек, чтобы восстановить свое королевство. Будучи вассалами Горбена, мы не имели возможности расти. Теперь, когда его нет, мы вольны жить своей судьбой. Возьми мечи и сражайся ими ради меня.

Он наклонил голову и поднес ее руку к губам.

— Ради тебя я готов на все, моя королева.

— Не на все, Олек, — тихо заметила она.

— Правда твоя.

— Ты любишь ее больше, чем меня?

— Нет. Так, как тебя, я никогда никого не полюблю. Я не знал, что способен любить так сильно.

— Ты по-прежнему можешь делить со мной ложе. — Она придвинулась к нему и поцеловала в щеку. — И я снова стану Сашан — для тебя одного.

Он со стоном отстранился от нее и встал.

— Нет. Мой рассудок этого не выдержит. Мы погубим все, за что боролись, все, за что умер твой отец. Мои сердце и душа принадлежит тебе, Джиана. Я любил тебя, когда ты была Сашан, и до сих пор люблю, но больше я ничего не могу тебе дать. Дайна моя жена, она мила и добра. Скоро она станет матерью моего ребенка. Я буду верен ей. Это мой долг.

Сказав это, он взял Мечи Дня и Ночи и снова отправился на войну.

…Скилганнон-монах, сидя у себя в келье, зажал в руке медальон.

— Если этот храм существует, Дайна, я найду его, — прошептал он, — и ты снова будешь жить.

Мысли о прошлом не оставляли его. Был ли он трусом, когда не слушался зова своего сердца? Что подвигло его на это: избыток или недостаток любви к Джиане? Мог бы он одолеть всех этих принцев и вентрийских вельмож? Нет, говорил ему разум. Оставшись без союзников, Джиана лишилась бы престола. Но гордость, противореча разуму, нашептывала ему обратное. «Ты мог бы победить всех соперников, — говорила она, — и соединиться с любовью всей своей жизни».

Два года, прошедшие с тех пор, как он получил в дар мечи, служили этому подтверждением. Ни один недруг не мог устоять перед ним. Города, удерживаемые вентрийцами, уступали его победоносному натиску, а то и вовсе сдавались без боя. Власть Джианы крепла, но и сама она понемногу становилась другой. Между ними возникло охлаждение. Она брала себе любовников, людей сильных и влиятельных, и отшвыривала их прочь, использовав до конца. Последним был несчастный недоумок Дамалон — он бегал за ней, как собачонка, выпрашивая объедки.

В ту последнею ночь, после резни в Пераполисе, она отослала Дамалона прочь и приняла Скилганнона в своем походном шатре. Он пришел к ней, залитый кровью убитых, а Джиана встретила его, одетая в белый шелк, с косами, перевитыми серебряной нитью.

— Вы могли бы помыться, прежде, чем являться ко мне, генерал, — надменно проронила она.