Белый Волк - Дэвид Геммел

— Разумеется, нет!

— Чего же ему тогда бояться?

Рабалин пошел прочь, а Тодхе, оторвавшись от Рассива, выхватил из-за пояса нож.

— Не смей! — вскричал отец, но Тодхе уже бросился на Рабалина.

Тот, услышав крик, обернулся, отклонился назад, и нож прошел в нескольких дюймах от его лица. Рабалин двинул Тодхе в челюсть. Здоровяк пошатнулся, и Рабалин пнул его в живот. Тодхе, выронив нож, рухнул на колени. Рабалин, не раздумывая, подхватил клинок и вонзил Тодхе в горло. Кровь из рассеченной артерии брызнула ему на руку. Тодхе испустил сдавленный крик и попытался встать, но тут же ничком повалился наземь.

— Нет! — вскрикнул Рассив, бросившись к сыну. Рабалин стоял, держа в руке нож, с которого капала кровь.

Все замерли, как в столбняке, но тут Рассив заорал:

— Убийство! Вы все свидетели! Этот выродок убил моего сына!

Люди по-прежнему стояли в оцепенении, но через толпу уже проталкивались двое стражников. Рабалин бросил нож, перескочил через каменную ограду и побежал.

Он понятия не имел, куда бежит, но знал, что должен спасаться. За убийство полагается казнь через удушение, а Рабалин не сомневался, что суд признает его виновным. Тодхе уронил нож — он был безоружен, когда Рабалин убил его.

Совершенно голый, позабыв про ожоги, он бежал, спасая свою жизнь.

Взгляд Рассива Каликана на себя самого не отличался беспристрастием. Люди видели в нем честного, пекущегося о благе города человека, и он тоже считал себя таковым. То, что он использовал городскую казну в своих целях и раздавал строительные подряды тем, кто ему за это платил, дела не меняло. В редких случаях, когда совесть упрекала его, он думал: «Так уж устроен мир. Если я этого не сделаю, сделает кто-то другой». Он щедро пользовался такими словами, как честь, принципы, вера и любовь к отечеству. Когда он произносил все это своим звучным голосом во время публичных выступлений, он часто видел слезы на глазах у горожан. Растроганный этим, он не скрывал и собственных чувств. Рассив Каликан верил в то, что было хорошо для Рассива Каликана. Он сам себе был богом и сам себе царем. Короче говоря, Рассив Каликан был политиком.

Величайшим его даром на этом поприще было врожденное умение чувствовать, откуда ветер дует.

Когда королевские войска стали терпеть поражение и король сорвал гнев на своих министрах, настало время арбитров. До этих пор они мало что значили, и их выпады против иноземцев, живущих в пределах Тантрии, никого особенно не волновали. Теперь их суждения стали решающими. Во всех бедах, постигших страну, обвинялись выходцы из Доспилиса, Наашана и Венгрии. Даже на немногих дренайских купцов взирали с большим подозрением. Ирония заключалась в том, что вождь арбитров, Шакузан Железная Маска, капитан Бойцовых Псов и личный телохранитель короля, сам был иноземцем. Рассив оказал прибывшим в Скептию арбитрам радушный прием, объявил себя их сторонником и втайне лелеял мечты о высоком положении, которое со временем займет в Мелликане.

Когда арбитры начали кампанию против Церкви, Рассив увидел в этом не только возможности для политического роста, но и удобный случай рассчитаться с долгами. Церковь владела большой долей городской недвижимости и предоставляла ссуды местным дельцам. Такую ссуду получил и Рассив, но два затеянных им предприятия — поставка леса и горные разработки — потерпели крах и принесли ему большие убытки. Церковники так и так обречены, так почему бы не извлечь выгоду из их гибели?

Трудность заключалась в том, что ему никак не удавалось разжечь народ до такой степени, чтобы двинуть его на монастырь. Многие не желали забывать, как монахи оказывали им помощь во время чумы и засухи. Нападение нанятых Рассивом молодчиков на старого учителя немало горожан встретили с неодобрением, хотя открыто против этого никто не высказывался. А когда другой монах подстроил арбитру каверзу и тот напоролся на собственный нож, в толпе слышались смешки.

Но теперь Рассиву представился хороший случай.

После смерти Тодхе симпатии горожан будут на его стороне. Пущен слух, что убийца укрылся в монастыре и что настоятель отказывается выдать его властям. Вранье, конечно, но это не важно — лишь бы поверили.

Тодхе, облаченный для погребения в лучшее свое платье, лежал в задней комнате, и мать рыдала над ним. Странные существа женщины. От этого тупицы и буяна никогда толку не было, одни неприятности. Авось хотя бы мертвый он принесет какую-то пользу.

Рассив в эту ночь сидел дома, но его доверенные люди усиленно обрабатывали горожан, подговаривая их идти на монастырь и взять оттуда убийцу.

Возглавит толпу Антоль-булочник, злобный и мстительный субъект. Сторонники Рассива возьмут с собой оружие и достанут его только у стен монастыря. Резня начнется как бы сама собой. Сколько-то монахов будет перебито, остальные разбегутся, а Рассив тем временем присвоит себе их сокровищницу. Заодно и долговые расписки уничтожит.

Он обдумывал завтрашнюю речь. Она будет записана, и любой сможет убедиться, что советник Рассив предостерегал народ против ненависти и порожденного ею насилия.

Политическим ветрам свойственно менять направление, и в будущем он, Рассив, сможет доказать, что никоим образом не способствовал убийству монахов.

«Столь многочисленные смерти не могут не удручать», — написал он и крикнул жене:

— Ты перестанешь выть или нет? Мне работать надо!

Бессонная ночь, наполненная болезненными воспоминаниями и чувством вины, тянулась для Скилганнона бесконечно. Он водил людей в бой и не стыдился этого, но как быть с разорением городов и сопутствовавшей этому резней? Он, руководимый ненавистью и местью, обагрял свой меч кровью невинных, и это из памяти не сотрешь.

Королева, обратившись к своим солдатам перед осадой Пераполиса, которой и завершилась война, приказала не оставлять в живых никого — ни мужчины, ни женщины, ни ребенка.

«Все они предатели, — заявила она, — и пусть их судьба послужит примером другим».

Войска, предвидя окончание долгой и кровавой гражданской войны, ответили ей громким «ура». Но сказать что-то — одно дело, а выполнить — совсем другое. Скилганнон, как полководец, не обязан был убивать лично, однако убивал. Он мчался по улицам Пераполиса, рубя направо и налево, пока кровь не залила его доспехи.

На следующий день он снова прошел по затихшим уже; улицам. Там лежали тысячи трупов — дети, младенцы, старухи и юные девушки. В тот день чувство горше всякого отчаяния вошло в его сердце.

С монастырской башни Скилганнон смотрел на меркнущие звезды. Если высший разум существует — в чем он сомневался, — то ему никогда не смыть своих грехов. Его душа навеки проклята в этом проклятом мире.