Друг твоего разума (СИ) - "Швепса"

Вот только сейчас Малфоя не было рядом с ней. Как и помятой простыни на свободном месте, как и до боли знакомых ноток кедрового парфюма. Грейнджер не находила ни единой улики его присутствия в постели.

Она раздосадованно поджала губы. Проснуться рядом с ним, наверное, было бы куда приятнее. Ощутить его тёплые объятия, успеть ухватить пару минут любования его умиротворённым лицом, прежде чем он проснётся. Провести рукой по мягким светлым волосам, а после оставить на его щеке почти невесомый поцелуй. Возможно, даже позавтракать вместе, купив булочки с корицей в ближайшей пекарне, а после обсудить планы на вечер.

Это позволило бы Гермионе чуть успокоить взволнованное сердце. Дало бы хоть каплю уверенности в том, что её чувства взаимны. Что постепенно они с Драко становятся чем-то вроде… пары?

Она вздохнула, отгоняя от себя мечты и подключая в работу здравый рассудок. Ведь вовсе не плохо, что Драко решил дать ей личное пространство и уступить свою кровать, пока сам наверняка спал на диване.

Гермиона кивнула сама себе и поднялась с кровати. Тело тут же начало покрываться мурашками от пробирающего холода, стоило ему только лишиться согревающего одеяла. Гермиона провела руками по плечам, чуть растирая их, и на носочках дошла до двери, выглянув в гостиную.

На диване никого не было.

— Драко?.. — неуверенно позвала Гермиона, замирая.

Но в ответ — лишь тишина.

Пронзительное тиканье секундной стрелки теперь казалось таким громким, что набатом стучало по ушным перепонкам. Вынуждало волну мелкой дрожи прокатиться по телу, и Гермиона тяжело сглотнула. В глаза ужасающе сильно бросалось, что квартира без своего хозяина стала пугающе пустой. Холодной. Безжизненной. Стерильной.

Драко снова исчез. Не оставил ни записки, ни единой вещи, напоминающей о прекрасном совместном вечере. Будто его и не было.

Вечера, когда он подарил Гермионе шанс всё исправить. Вечера, в который она влюбилась в него вновь.

***

13 декабря 2000 г.

Свистящий чайник вынудил Гермиону вскочить с дивана и быстрым шагом пойти на кухню, чтобы выключить газ. Она тяжело дышала, опираясь на кухонную тумбу и приходя в себя после того, как резко выпрыгнула из глубин сознания.

Драко был прав, когда говорил о том, что станет проще, что барьеры, сковывающие воспоминания, — разрушены. И Гермиона упивалась этим, проводила все дни в лабиринтах памяти, наслаждаясь каждой минутой, проведённой рядом с родителями. Пусть и незримым наблюдателем, но она хотя бы помнила. Не пряталась за надуманными страхами, судорожно пихая всё самое дорогое сердцу так глубоко, что не дотянуться.

Теперь всё лежало на поверхности. И Гермиона чувствовала себя воодушевлённо, пусть пока и не решалась вновь увидеться с родителями в реальности.

Единственное, что её печалило, — это Драко. А вернее, полное его отсутствие в её жизни. Она каждый вечер заглядывала к нему домой, но массивная деревянная дверь оставалась закрытой, и звуки её стуков наверняка утопали в пустоте квартиры. Гермиона просто не знала, что ей думать.

Уехал ли он во Францию? Или не хочет с ней видеться? Или у него просто какие-то важные дела…

Как бы она хотела надеяться на последнее.

Приготовив чай, Гермиона пригубила чашку, проверяя напиток на сахар и тут же обжигая язык. Прикусив его зубами, она зашипела от боли и начала размахивать свободной рукой, дуя на лицо и проклиная себя за витание в облаках. Актёр в играющем на фоне рождественском фильме выразительно воскликнул: «О боже, к чему приводят мечты!», и Гермиона была с ним полностью согласна, внутренне отвесив себе подзатыльник.

Когда она услышала три коротких стука в дверь, обречённо вздохнула. Сейчас был только полдень, а значит, исключено, что мог прийти Гарри, ведь он на работе. Вариант оставался один — всё тот же сосед, что до сих пор искал свою кошку. И, ей-Мерлин, Гермиона уже подумывала найти ему такую же, лишь бы он отстал со своими расспросами.

Пошаркав тапочками до коридора, Гермиона резко распахнула дверь, вбирая в лёгкие побольше воздуха, чтобы объяснить незадачливому растеряше, что она чёртов интроверт, который вообще не выходит из дома и уж тем более никак не может обнаружить его питомца.

Но за дверью был вовсе не сосед.

И чашка чая вылетела из её рук, разбиваясь о пол.

Но по ушам так сильно бил пульс, что грохота Гермиона не услышала. Никто из них не обратил на него внимания.

И она лишь открывала и закрывала рот в попытке выдавить из себя хотя бы один жалкий звук. Сказать что-нибудь, описывающее то, что творилось в её душе. Задать вопросы, скребущие в подсознании, удостовериться, что она всё правильно поняла. Но из груди вырвался лишь еле слышный хрип.

— Мартышка, — прошептал отец, шагая вперёд и крепко стискивая её в объятиях.

В уголках его глаз стояли слёзы, а губы изгибались в чуть дрожащей улыбке. Такой радостной, как в дни её детства, но горькой одновременно, напоминающей, через что они прошли. Гермиона чувствовала окутывающее её родное тепло и, кажется, вовсе не дышала. Наслаждалась тем уютом и прощалась с тоской, что стала её неизменным спутником за эти два с половиной года. Боялась даже пошевелиться, чтобы не спугнуть прекрасное помутнение, если это действительно оно.

Она поняла, что плачет, только когда слёзы начали капать на шарф отца, к которому она прижималась. И несмотря на то, что солёная влага щипала щёки, это было самым приятным чувством, которое она когда-либо испытывала. Её пальцы так крепко впивались в спину папы, будто боялись, что он вот-вот исчезнет. Заберёт с собой всю радость, что приятными волнами расходилась по телу.

Джин стояла на пороге и держась за грудь, будто ещё чуть-чуть и сердце выпрыгнет. Так же, как и у её дочери, настолько сильно оно колотилось внутри. Гермиона чуть отстранилась от отца и тут же крепко-крепко обняла маму. Так, как давно мечтала, так, как она видела в самых прекрасных снах.

Так, чтобы быть уверенной, что всё вокруг — взаправду.

Что родители вспомнили её.

Что кромешная тьма вокруг наконец растворилась без следа.

— Как же я соскучилась! — громко всхлипнула Гермиона, и на её лице засияла улыбка.

Счастливая, искренняя, пусть и сквозь слёзы.

***

18 декабря 2000 г.

Гермионе снился океан. Такой шумный и необъятный, что, стоя у края огромных накатывающих волн, она чувствовала себя лишь насекомым. Мелкой галькой, что была так беспомощна перед бурной стихией. Ведь именно вода с веками стирала камень в порошок, каким бы твёрдым тот ни казался.

Она вдыхала морской воздух, и в лёгких опадали в осадок все чувства, которые она обычно испытывала на берегу. Океан напоминал ей Драко, его серые глаза, что при правильном свете казались почти голубыми. Такими чистыми и глубокими, что она, наверное, никогда не догадается о том, какие тайны они хранили.

Океан напоминал ей ту грусть, ту скорбь и невыносимую боль, когда она, сидя на толстовке на диком пляже, всё-таки взялась за газету.

Заглянула на девятую страницу. В левый нижний угол. На непримечательную сноску.

А после пронзительно закричала.

Так громко, что, возможно, где-то на островах услышали её отчаянный вопль. Ощутили привкус горечи на языке и впустили в сердце ту же самую печаль. Несдержанную, непреодолимую.

И подняли глаза к небу. Как и Гермиона, всматривались в облака, пытаясь найти там знакомый отблеск серых радужек. Приподнятый уголок мягких губ в снисходительной усмешке. А ещё нотки кедра, апельсина и герани, которые почему-то доносились до Гермионы с морским бризом. Преследовали её лёгким шлейфом, куда бы она ни пошла.

И горькая вера разливалась внутри, словно вода по земле.

Драко. Есть ли он там высоко?..

— Гермиона! — Джин лёгонько потрясала дочь за плечи, пока та спала на диване, неудобно опустив голову на спинку. — Доченька, просыпайся. Уже вечер.

Гермиона с трудом раскрыла глаза, овеянная омутом горьких воспоминаний, и часто заморгала, пытаясь прийти в себя.