Ленин и Инесса Арманд. Любовь и революция - Лилия Гусейнова

– Надя, – сказал я неожиданно спокойным голосом, – я не могу сейчас бросить Инессу.

– Тогда уйду я, – она развернулась и вышла вон из комнаты. И я слышал, как жена быстрым и уверенным шагом вошла к себе в спальню и заперла дверь на ключ.

В этот момент я понял, что она уйдет. Обязательно уйдет. Мы прожили с Надей достаточное количество времени, чтобы я даже по походке мог с точностью сказать какое у нее настроение, а сегодняшнее ее решение будет приведено в исполнение – это абсолютно ясно.

Я не мог бросить Инессу и не мог допустить, чтобы главная женщина всей моей жизни собрала чемоданы и покинула меня. Без Наденьки я не представлял себя. Мне страшно было даже подумать о том, что утром я не услышу ее голоса, не увижу ее глаз, не смогу подойти и обнять ее. Она – мой самый близкий и дорогой человек. Но Инесса… Я тоже не могу ее отпустить. Возможно, это будет звучать банально или слишком эфемерно но, когда ты видишь, с каким жаром смотрит на тебя эта женщина, то ощущаешь себя всемогущим, одним только взглядом она дает мне силы двигаться дальше. А ее преданность?! Я мало кому верю в этой жизни, ибо вся она связана с политикой, а там – много прохвостов и подхалимов, которые только прячут свои гнилые души за маской революции. Но они постепенно сами выявляют себя и исчезают.

Но Инессе я поверил почти сразу, а это бесценно. Я знаю точно – она никогда не предаст…

Глава 10. Компромисс

Яготова была рвать на себе волосы. Зачем?! Зачем я затеяла этот дурацкий разговор?! Я поступила как ревнивая истеричка!

Но он сам виноват – уж слишком часто он стал отсылать меня от себя по разного рода партийным делам. Я уже и так объездила половину Европы. И все это из-за Крупской, я уверена! Он, возможно, даже боится ее. Однажды я стала свидетелем такой сцены, что после нее поняла – Крупская далеко не так проста, как кажется на первый взгляд.

В тот день мы много гуляли, и Владимир почти не появлялся дома. А когда вернулись, он получил в свой адрес от «тихой» супруги такой шквал ругательств, что был даже не в силах ее остановить! Владимиру пришлось побыстрее уйти от своей Надежды; он ретировался – от греха подальше… Его не было целых несколько дней в их доме – видимо Володя не желал ругаться с женой и давал ей время успокоится. А мне тогда припомнилась старая поговорка: «В тихом омуте черти водятся». Вот и Надежда Константиновна, видимо, из таких – вроде тихая, незаметная, очень работоспособная, схватывающая все всегда с полуслова…

Я видела, как Ленин тихонечко пробрался в дом, все еще опасаясь гнева жены, и, войдя в гостиную, заметил, что она дремлет на кушетке. Володя осторожно присел на краешек стула и тихим, извиняющимся шепотом позвал:

– Наденька… Наденька… – и дальше начал что-то лепетать оправдательное.

Вся его поза говорила о том, что он приготовился убежать в любой момент. Ему явно не хотелось конфликтовать с Надеждой Константиновной.

Надежда не спала, а лишь дремала. Буквально через минуту, когда ей надоело слушать то, что ей говорит муж, она открыла глаза и неожиданно ловким и резким движением ухватила Владимира за запястье, и с невесть откуда взявшейся силой вдруг стащила его со стула и притянула близко к своему лицу. Пристально посмотрела ему в глаза и еле слышно на немецком сказала:

– Испугался? – И добавила по-русски: – Не бойся, не трону, а надоест – убью.

Я тогда поняла, что Надежда – совсем другая. Она на самом деле – серый кардинал. Отличный психолог, способный управлять не только собственным мужем, ни и сотнями людей. Почему я раньше не замечала, что Владимир был, можно сказать, в полной зависимости от этой женщины?.. Да о ее способностях скрытого психологического управления можно было бы судить по тому, что она – непревзойденный конспиратор.

Ведь это именно она мастерски осуществляла конспиративную переписку с Россией, тщательно оберегала ее тайну, учила тому же своих далеких корреспондентов. Полицейские преследования, негласная цензура «черных кабинетов» определили своеобразие… переписки. Письма были «химические» – писались молоком, лимонным соком, специальными составами. Наиболее важные сведения – адреса для переписки, явок, присылки литературы, фамилии, названия произведений, которые служили ключами, и так далее – шифровались. Подготовка такого письма требовала большого труда. Следовало написать конспиративный текст и подчеркнуть в нем подлежащие шифровке слова и фразы; выписать их на отдельный листок и зашифровать; составить какое-нибудь безобидное письмо; между строк последнего вписать «химией» конспиративный текст с уже зашифрованными местами и, наконец, уничтожить листок, на котором производилась шифровка. Симпатические чернила, высыхая, не оставляли на бумаге видимых следов. Только посвященный владел секретом тайнописи и знал, что для прочтения полученного письма его следовало «проявить», то есть прогреть или обработать специальным составом, после чего между строк «явного» письма проступали коричневатые буквы скрытого текста. Тайнопись постоянно усовершенствовалась. Химические тексты стали вписываться между строк газет, журналов и книг. Крупская была непревзойденным мастером по составлению «тайных» писем. Этому искусству она терпеливо обучала российских корреспондентов «Искры».

Она также непревзойденно умела не только составлять тайные письма, но и манипулировать Лениным.

Как я не замечала этого? Раньше я почему-то воспринимала все через призму видения Владимира своей супруги. Как сейчас помню, как довольно он рассказывал мне: «Сегодняшний весенний, солнечный, сухой и теплый день мы использовали с Надей для великолепной утренней прогулки в Булонский лес. Вообще на праздниках мы «загуляли» – были в музеях, в театре, посетили Мюзе Огелпп, которым я остался очень, очень доволен. Собираюсь и сегодня в один увеселительный кабачок на goguette revolutionnaire (революционные песенки, куплеты)». И все в том же духе – ни одного грубого или нелестного слова о жене даже наедине со мной. Вот я и не заметила, как она впилась и в меня своими ногтями и подмяла под себя.

Я теперь совсем по-другому посмотрела на нее и ее отношение ко мне. Мне стало казаться, что она считает меня всего лишь авантюристкой, которой все равно, где иметь свою главную роль, – в семейной драме или революции. Хотя я и словом, и делом не раз доказывала, что это не так.

Я вдруг отчетливо ощутила, какой авторитарий – Надежда Константиновна, и насколько все мы у нее под каблуком. Но что мне оставалось? Если бы я попыталась открыть глаза Владимиру на его супругу, ничего бы хорошего из этого не вышло. Он вряд ли бы послушал меня. Ведь Надежда все равно оставалась его самым близким человеком. Тогда я решила принять правила этой странной игры и убедить Ленина, что можно продолжать жить и по-старому.