Год совы (СИ) - Ахмелюк Федор

- У меня кривые зубы и глаза цвета дерьма, Иветта.

- Почему ты сейчас это сказал?

- Потому что ты почему-то никогда этого не замечала.

- А я умею готовить и специально не готовлю. Ты мне тоже об этом слова не сказал.

- И вообще, нам вместе как-то спокойно и хорошо, - заключили оба, сказав это почти синхронно в один голос.

Ахмелюк швырнул бычок в урну, сел в машину, завел мотор.

- План прост. Квартиру на Высокой ты сдаешь на несколько месяцев, съемщик найдется, если не заломишь огромную цену, а если пустишь мужика, так можешь и цену не сбивать. Знакомая работает в той самой конторке на Маяковского, которая подбирает квартиру,  и говорила мне, что даже в Серых Водах дикая проблема с этим, а от Кувецкого Поля и Скобы эти граждане нос воротят. Мой друг смог снять только полдома на этой же самой Подгорной, причем в аварийном состоянии. Дом на Подгорной без удобств, ну да ладно, сейчас лето, задницу не простудишь в уличном сортире. Тебе сейчас не стоит видеть напоминания об этом козле, и важно не то, что ты его любила или не любила – а то, как он с тобой поступил.

- Ты хочешь сказать, что мне моя собственная квартира будет о нем напоминать? – прищурилась Иветта.

- Не совсем. Вернуться в квартиру ты сможешь через месяца три-четыре. Тебе просто поможет смена обстановки. Тебе некогда будет дуимать об этом, ты будешь обустраиваться на новом месте, переносить вещи, привыкать к новому дому… просто времени не найдется. Ну хорошо, не хочешь жить на Подгорной, сними что-нибудь другое сама. Ты меня пойми, это действительно важно, как к тебе относятся и как с тобой поступают, а не то, что тебя там кормят или еще что-то в таком духе. Держись всегда тех, кто принимает тебя такой, какая ты есть. Лень тебе готовить или не лень. Можешь ты рожать или не можешь. Трахаешься сексом ты с ним или не трахаешься. До него тебя все принимали, я знаю.

- И ты? – Она села рядом и тепло улыбнулась ему.

- И я.

- Поехали домой, правда. Я нажарю тебе картошки и переоденусь. Со мной все нормально. Я не буду ничего менять. У меня есть люди, которые меня ценят, и мне этого достаточно.

- Даже если ты меня не накормишь, от этого ничто не изменится. А какое на тебе платье, мне вообще не имеет значения.

- А я и не хочу ничего менять, мне просто хочется о тебе позаботиться. Ты же заботишься обо мне. Просто это ты, Ахмелюк. Ты такой, и я не имею права требовать от тебя чего-то большего. Ты мне ценен как данность.

Он не заметил, что несется по Выездной почти восемьдесят километров в час, и едва не пропустил нужный поворот. В дом не вошли, вбежали, - но не кинулись на кровать в объятиях, как в книжках на амурные темы, Иветта принялась чистить картошку, а Ахмелюк сидел на кухне и молча смотрел на нее.

- Скажи, тебе, может быть, правда этого зрелища не хватало, а ты мне не говорил, потому что уважал мое право лениться? – спросила Иветта, высыпав нарезанную соломкой картошку на сковороду.

- Нет, почему. Я, разумеется, был рад, когда ты мне готовила. Это означало твою заботу. И, кроме всего прочего, было вкусно, у меня в доме никто толком готовить не умеет, кроме сестры, а она живет там, где еще снег только начал таять. Но, знаешь, заботиться из-под палки – это неестественно. Я бы не принял такое. Так что будь собой.

- Я была глупой, - вздохнула она. – Хотела от тебя отдачи. Не замечала, что отдача есть.

- Я не приспособлен для отношений и проживания с женщиной. Даже гостевого.

- Все мы ни к чему не приспособлены.

Она вышла из кухни, наверное, собиралась переодеться. Ее не было три минуты, пять, десять. Ахмелюк дожарил картошку, умудрившись не спалить, съел, вымыл за собой тарелку и кружку, прежде чего решился подняться наверх. Иветта лежала поперек кровати, белое с черными извилистыми полосами платье задралось, обнажив гладкую кожу стройного бедра молодой женщины. Стараясь не смотреть туда, Ахмелюк взял лежавшее на стуле рядом свернутое одеяло, расправил его, снял с Иветты домашние туфли и накрыл ее одеялом, она, сонная, засопела, не открывая глаз, приняла нормальное положение – головой на подушке, ногами к шкафу. Тихо порадовавшись, что замок на входной двери у нее запирается сам, он прикрыл дверь спальни, спешно вышел вниз на улицу, закрыл за собой дверь и быстро, не оглядываясь, пошел к своей машине, стоявшей на противоположной стороне улицы, чтобы не разворачиваться.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Было уже почти восемь часов утра. Через час на «смену» заступит Мансур. Ему оставалось семь часов, чтобы быть готовым снова вернуться в лоно своей теперешней жизни, которое он не был намерен покидать. Иветта проснется через три часа. Ей будет сниться тот сентябрьский костер в заливных лугах. Проснувшись, она сразу все поймет, увидит аккуратно закрытую дверь и горько заплачет. Но этого уже никто не услышит.

V

Букарев сидел в маршрутке и воображал всякие ужасы. Вот наступит, например, мир, аналогичный древней Спарте, только в плане не только тела, а еще и мозгов. Интересно, его сразу отправят в расход или предоставят срок на исправление?

Он четко представлял себе, как получает повестку на «испытания пригодности», включающие в себя допрос на детекторе лжи о своих интересах, затем – бой с качками – кулачный, борьбу, славянские и восточные единоборства, - а затем судилище, где трое старых солдафонов, могущих ударом ладони уложить быка, будут решать его судьбу и отправят на исправление в специальный лагерь, напоминающий смесь армии и зоны, где от армии будут занятия по единоборствам и общефизическая подготовка, а от зоны – понятия, неконтролируемая иерархия, где каждый может безнаказанно и безвозвратно превратить другого в отброс. А может, и не отправят, просто расстреляют или повесят, как неизлечимого. Или вышлют на загнивающий запад с пометкой в документах «педик гомосексуальный»?

- Чувак, если ты не умеешь драться, купи себе электрошокер, - сказал кто-то рядом.

Букарев резко оторвался от окна, где медленно проплывали разваливающиеся от старости сараи и заборы. Голос принадлежал незнакомцу, несмотря на лето, в толстой камуфляжной куртке и штанах, и с непробиваемо суровым взглядом. Таким, какой обычно и бывает у людей, ни во что не ставящих тех, кто хоть как-то отклоняется от требований перечня качеств «настоящего мужика». В общем, тот самый «настоящий мужик», от которого несет душным запахом спортзала и крови.

- А откуда ты узнал, что я не умею драться? – попробовал закрыться от чужого вторжения Букарев.

- Так ты сидишь и бормочешь про какое-то судилище и про качков. Спорили на бой, что ли? – спросил мужик.

- Да нет, - отмахнулся Букарев. – За совет спасибо, пойду.

До его остановки ехать было еще минут пять, они только что проехали Скобу. Но сидеть рядом с этим типом было невозможно. Вздохнув, что «окклюменция» существует только во вселенной Гарри Поттера, он поднялся и поплелся к выходу.

Жара схлынула, по утрам и вечерам было даже прохладно, но Букарев от непонятного волнения обливался потом. Какое, к дьяволу, бормотание? Все настолько плохо, что он уже вслух начинает незаметно для себя бормотать, чего его ждет? Воистину, негде расслабиться. И почему его последние дни стало так напрягать это обстоятельство? Раньше же жил спокойно с этим, отмахиваясь от отцовских нападок и посторонних доброхотов, и ничего, и даже в армию сходил, не сказать, что совсем безуспешно.

Из автобуса он вышел примерно в получасе ходьбы от своего дома, но сам не заметил, как оказался возле своей калитки. С родителями Букарев уже не жил, не потому, что устал бодаться с отцом, а потому, что самому казалось – пора бы уже и честь знать, в двадцать три года-то. Кроме того, и удобнее намного – здесь-то точно никто не будет скандалить по поводу разбросанных по комнате бумаг, исчирканных карандашом и истертых ластиком до дыр, грязных кружек на столе и прочего бытового хлама, которых Букарев, как многие творцы, вокруг себя просто не замечал.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})