Ловец человеков - Надежда Попова

В самом трактире было не более людно, чем вчера, что немало Курта порадовало; он увидел все тех же четверых, которых, кроме Бруно, наблюдал здесь в день своего прибытия — все четверо, увидев его, привстали, нестройным хором желая доброго дня и здоровья. Толстяк Карл явился тут же, вероятно, услышав их. Курту вдруг пришло на ум, что, может, именно он и велел крестьянам здороваться погромче, дабы подать ему сигнал о возвращении высокого гостя.

— Вы так рано исчезли, майстер Гессе, — запричитал трактирщик, напомнив собой не то оставленную поутру девицу, вдруг проснувшуюся в одиночестве, когда засыпала в компании, не то плакальщицу на похоронах. — Я так и не успел спросить вас, что вы предпочитали бы к столу; ведь в чем-то прав этот подлец Бруно — здесь редко готовят, некому готовить…

А я не хотел оставаться у отца Андреаса, с тоской подумалось Курту.

— Мне все равно, — отозвался он, оборвав поток речей трактирщика.

— То есть как же… — оторопело и как-то даже обиженно пробормотал тот. — То есть, разве может быть… Ведь из готового сию минуту только колбасы и копчености, а…

— Я сказал — мне все равно, — повысил голос Курт, усаживаясь туда же, где сидел вчера. — Я не привередлив. Главное — быстрее. И подготовь моего жеребца.

Карл исчез, продолжая на ходу бормотать укоризны; Курт уставился в стол перед собой, опустив на ладони голову и глядя в стол. Оттого, что проснулся сегодня так рано, от долгой ходьбы устал, и уже клонило в сон; сегодня были планы допросить капитана баронской стражи, но вопросы, которые надо будет задать ему, в мозгу не складывались никак. Когда, продумывая то, что следует спросить, Курт добирался в своих мыслях до четвертого вопроса, он забывал первый. Может быть, лучше их записать…

— Вот, что уж есть, — возник рядом Карл, устанавливая перед постояльцем цыпленка с гречневой кашей и морковью. — Уж не недовольствуйте, если что не так, я ведь…

— Свободен, — оборвал его Курт, берясь за вилку, и Карл благоразумно умолк, снова испарившись.

Цыпленка с рассыпчатой, чуть сладковатой от морковки кашей непривередливый майстер Гессе уговорил целиком — четверти часу не прошло; блюдо это, похоже, трактирщиком было приготовлено для себя с сыном, но угрызений совести Курт по этому поводу не испытывал.

Во времена обучения ему в руки попалась брошюрка — сборник страшных историй, составленный неким охотником на ведьм минувшей половины столетия; именовалась она 'Правдивые истории, содеявшиеся истинно в мире'. Истинного в этих историях не было ничего, но две-три из оных заслуживали интереса в смысле развлекательном. Одна из таких баек повествовала о доме, попадая в который, всякий, даже самый добродетельный, человек делался подлецом и изувером, убивая всех кряду и дьявольски при этом хохоча, но стоило покинуть стены дома, и человек становился прежним. Дом, разумеется, в конце концов сожгли. Сейчас у Курта складывалось ощущение, что сходным местом является вся эта деревня — вновь, как вчера, он начал раздражаться, вновь стала побаливать голова, и теперь он начал понимать Бруно и совершенно перестал понимать отца Андреаса. Спалить всю деревню, конечно, чересчур, но…

С одной стороны, надлежало бы напомнить господину следователю, где и кем был бы сейчас он сам, если бы не академия… Но с другой — никак не возможно было заставить себя относиться хотя бы со снисходительностью к окружающим его здесь людям; будь он кем другим, и эти благочестные, учтивые лица обернулись бы в зверские рыла, глядящие в его сторону в наилучшем случае с презрением. Вчера, принимая уплату за комнату и стол, трактирщик раскланивался так низко, что его перекорежило; Бруно, бесспорно, доводил Курта до бешенства, но хотя бы не угодничал. Между почтением к должности, которую исповедует отец Андреас, и неприкрытым пресмыкательством, свойственным жителям Таннендорфа, была, все-таки, существенная разница…

Пиво, такое же, как вчера, поданное с некоторым запозданием, он хватил одним духом и вышел. Карл-младший все еще валандался с конем; Курт потянул его за плечо, подтолкнув в сторону.

— Уйди. Я сам.

Все, разумеется, пришлось переделывать, но злиться на парня было грешно — где ему было научиться оседлывать верховую лошадь как должно, если еще до того, как он толком научился говорить, эти лошади здесь перестали даже показываться. Разве что раз в полгода — какой-нибудь мул деверя Карла-старшего…

Сквозь Таннендорф Курт пронесся галопом, чтобы не видеть никого, хотя бы не замечать; у последнего дома круто свернул в сторону, чтобы не сбить некстати переходившую дорогу упитанную свинью и самому не сковырнуться с седла, и рванул еще быстрее. Это место очевидно не благоволило к его верховым поездкам…

До замка он долетел за считанные минуты, убавив темп, лишь когда стал видеть единственного дозорного на надвратной башне. Дозорный был без шлема, в одной куртке, без лат, что на такой жаре было вполне понятно, к тому же, учитывая столь, мягко говоря, редкую посещаемость этого обиталища. Завидев Курта тот, кажется, даже не сразу осознал, что он не проезжает мимо, а устремляется прямиком к воротам, а когда увидел, что всадник остановился у самых стен, вскочил, ухватив что-то с пола у ног, и Курт голову дал бы на отсечение, что это был отстегнутый меч; правда, что солдат собирался с ним делать на стене сейчас, было непонятно.

— Чего надо? — крикнул тот, наконец, свесившись вниз; он отметил, что в этом голосе было более удивления, нежели действительно заинтересованности или угрозы, или, на худой конец, равнодушия.

Снова приподняв на цепочке медальон — исключительно формально, все равно со стены не увидеть — Курт второй раз за нынешний день объявил, уже более уверенно:

— Святая Инквизиция. Мне нужен капитан.

Солдат на башне мгновение пребывал в недвижности, а потом безмолвно исчез за каменной каймой, не обнаружив на этот раз никакого изумления. Все верно. У этого человека в Таннендорфе родня или приятели, как почитай у всех в замковой страже, и в жилище Курценхальма наверняка уже знали, что в их места прибыл следователь Конгрегации…

Пока дозорный бегал в поисках капитана, Курт осматривался. Ров и впрямь оказался пересохшим, местами даже зарос жесткой и темной осокой и речным чесноком, а вся вода, которая в нем была, судя по всему, осталась после того ливня, что прошел неделю назад. Подъемный мост выглядел покоящимся поперек этого рва не один год — дерево, местами подгнившее, глубоко ушло в почву, а скрепы и клепки покрылись плотным покровом ржавчины, и Курт засомневался даже, что под нею еще можно обнаружить металл. Решетка, закрывающая доступ через башенный проход, пребывала в лучшем состоянии — вероятно, лишь потому, что была скрыта от дождей каменными сводами арки; она была опущена, и сквозь нее виднелся угол какого-то подсобного строения — с крошащимися каменными углами и проваленной крышей.

Когда загрохотала шестеренками поднимающаяся решетка, Курт вздрогнул, отметив, что хотя бы поворотный механизм все-таки смазан.

Навстречу ему никто не показался, и он опасливо тронул коня вперед, проезжая под застывшими над ним острыми металлическими кольями, невольно представляя себе, как вся эта чугунная громада вдруг срывается с подвесов и падает сверху, пронзая его вместе с конем насквозь. Любопытно, вдруг подумал Курт с нервозным смешком, если это произойдет случайно, капитана или солдата на воротах будут судить за его убийство?..

Капитан только лишь появился, когда Курт въехал во двор — он вышел из-за поворота к главному входу замка, идя не торопливо, но и не медля, и смотрел на гостя с нерадушной приветливостью — исполняя долг, но не имея по этому поводу никакой радости. И то хорошо, усмехнулся Курт про себя, спрыгивая наземь. По крайней мере, не собирается дерзить или заискивать…

— Приветствую майстера инквизитора в стенах замка фон Курценхальма, — проговорил капитан, приближаясь. — Клаус Мейфарт, капитан замковой стражи. Позвольте взглянуть на…

— Прошу, — не дожидаясь продолжения, откликнулся Курт, снова приподняв медальон и позволив подошедшему капитану рассмотреть его ближе.

Тот, однако, лишь бросил мимолетный взгляд и кивнул; вот как, значит, подумал Курт, пряча медальон снова за отворот куртки. Значит, сделано это было не для того, чтобы увериться в его полномочиях — и без того ясно, кто он. Это лишь стремление обозначить свой status. Просто показать, что в этих стенах не он главный…

Решетка за спиной с грохотом опустилась, и он дернулся, с величайшим усилием заставив себя не обернуться, а по спине пробежал холодок, снова вызывая мысли о том, как легко, в сущности, при желании избавиться от докучливого следователя. Неизвестно, заметил ли капитан его замешательство, но на немолодом морщинистом лице не дрогнуло ничто.