И на погосте бывают гости - Владимир Тучков

Капитан молчал. По-видимому, оскорбившись.

– Чья голова – тут тоже никаких версий? – продолжил невеселый разговор майор.

– Нет, – искренне ответил Хазарян.

– В области никаких безголовых трупов не находили?

– Так он такой же областной, как и московский. Вон, в самом центре напаскудил.

– Согласен.

Никодимов погасил сигарету. Потом собрал тоненькие папочки, переданные Хазаряном, и убрал их в сейф. И сказал на прощание, подписывая пропуск:

– Мой тебе совет, капитан. Будь повнимательней и полюбопытней. И главное – поусердней. Это когда-нибудь окупится. Может, раньше, может, позже. Но обязательно окупится. А так – пойдешь в услужение местным бандитам и либо сопьешься, либо тебя за все хорошее замочат.

Хазарян, сверкнув глазами, молча вышел из прокуренного кабинета.

Наконец-то Маньяк клюнул. То есть отметился на форуме странички «Crazy story». Его повествование было откровенным настолько, насколько это гарантировало ему безопасность. То есть никаких деталей, по которым опытный аналитик смог бы его вычислить. «Я закурил», не сообщая при этом – ни какую сигарету, ни от чего прикурил. «Я достал из кармана бритву» – опять же без названия фирмы, её изготовившей, без магазина, где она была куплена.

Впрочем, Стрелка слишком многого от него хотела. Такие подробности люди обычно рассказывают следователю. Да и то, когда они уже сломлены и не имеют сил сопротивляться шестерням затягивающей их с потрохами процессуально-следственной машины. Как правило, это происходит после применения к ним пытки, называющейся «слоник». То есть, когда связывают за спиной руки, надевают на голову противогаз и пережимают дыхательную трубку. А то и пускают в трубку слезоточивый газ.

Повествование полностью совпадало с тем, что было известно Стрелке об убийстве в лесу под Красноармейском. Была в нем и белая маска, и капюшон, которые нужны были для того, чтобы ужас, испытываемый жертвой, имел мистический оттенок: вот она, сама Смерть пришла по твою грешную душу! Был человек на шоссе, сидевший в «БМВ», а потом стрелявший в воздух. Был даже парализующий укол, поскольку Маньяк прекрасно понимал, что экспертиза уже установила наличие.«в организме трупа» сильнодействующего алкалоида.

Однако были и весьма интересные сведения, необходимые для заполнения протоколов фэбээровской системы VICAP. Например, выяснилось, что у Маньяка был автомобиль. И что он жил в Москве, а не где-то поблизости от того места. Судя по тону письма, по: «весь вечер накануне меня обуревала подступившая к самому горлу жажда теплой крови, о, если б кто меня видел в таком состоянии», «не с кем словом перемолвиться», «для сверхчеловека постыдно быть в общем хлеву», – Маньяк жил один.

Несмотря на вычурность письма, на обилие совершенно излишних эпитетов, в нем угадывался человек с весьма развитым интеллектом. Человек, способный к определенной рефлексии. Хоть это качество и сулило непростую охоту на него, однако в данном случае было полезно. Маньяк довольно внятно описал свое внутреннее состояние в тот момент, когда он превращался в бешеного зверя. Конечно, это могла быть тщеславная поза, поскольку ведь не на исповеди же он был, но все же…

Так, он утверждал, что, кроме животной страсти к разрыванию жертвы на части, упивания ужасом и муками, которые она испытывает, ощущал также и сострадание. Не к телу, которое бренно, греховно и надобно лишь для того, чтобы утолить страсть Маньяка. А к душе, несчастной душе, которая исстрадалась взаперти, которую это тело топчет и унижает. И Маньяк ощущал себя благодетелем, избавителем и великим освободителем.

На основании чего можно было предположить, что Маньяк из новообращенных христиан. Это подтверждали и дальнейшие его рассуждения. Он считал себя чуть ли не благодетелем. Потому что для жертвы самым наилучшим выходом из той беспросветности, в которой она находилась, было самоубийство. (Беспросветность он связывал не с бытовыми условиями, а с её никчемностью, бесполезностью на фоне таких титанов духа, каковым считал себя.)

Далее шла полная каша. Самоубийство Маньяк квалифицировал как несоизмеримо больший грех, чем убийство. Поэтому он освобождал жертву от геенны огненной, уготованной для самоубийц. Сам же, хоть об этом напрямую и не писал, надеялся, что оказание услуг по освобождению души из узилища тела будет ТАМ квалифицировано как смягчающее обстоятельство. И надеялся на то, что ему «дадут» не очень большой срок пребывания в чистилище. Так и писал: «Конечно, чистилища мне не миновать…»

К сожалению, Стрелка, сколько этот бред не перечитывала, не могла понять, сколько же ему приблизительно лет. Двадцать? Тридцать? Сорок? Вполне возможно, что и все пятьдесят.

– Эй, – окликнула она Танцора, который с большим увлечением мочил бластером монстров, – ты не устал еще?

– Тренировка, мать, тренировка. За неимением тира.

– Погляди-ка, что тут проклюнулось.

Танцор сел рядом и углубился в чтение. Потом сказал:

– Это он. Точно он. Клюнул, голубчик.

– Да, но информации маловато будет. Например, невозможно определить возраст.

– Ну, это за нас VICAP сделает. Соберем достаточно информации и пошлем. Хотя и тут кое-какие уши торчат.

И Танцор побежал по тексту сверху вниз. Выделил курсором абзац:

Есть проповедники смерти; и земля полна теми, кому нужно проповедовать отвращение к жизни. Земля полна лишними, жизнь испорчена чрезмерным множеством людей.

– Ну, что это, по-твоему?

– Мне кажется-, Ницше, – сказала Стрелка, наморщив лоб.

– И мне то же самое кажется. А иначе и быть не может. Человек, судя по всему, грамотный, не может без базиса, ублюдок. А у кого его удобней всего позаимствовать, как не у господина сумрачного философа?.. Вот и ещё кусок, выдернутый из контекста.

Серьезно относятся все к смерти; но смерть не есть ещё праздник. Еще не научились люди чтить самые светлые праздники.

Танцор продолжил текстологические изыскания. Начал что-то бубнить под нос по-английски, потом стал напевать. И в конце концов выделил жирным шрифтом ещё три фрагмента.

Ветер воет в моем уме и моей душе. Моя жизнь – открытая книга или телевизионная исповедь.

Мертвецы – пробуждающиеся новорожденные.

Я хочу умереть в чистом поле. И чувствовать прикос-новение змей.

– Ну? – спросил Танцор, довольный сам собою.

– Похоже на стихи. А в середине довольно пошлый афоризм.

– Так чьи стихи-то?

– Ну, не Пушкин же. Это уж точно. Кто-то очень смурной.

– Это, милая, Джим Моррисон, группа «The Doors». Надеюсь, слыхала про такого?

– Конечно. Только вот в переводе читать не приходилось. Но он ведь тыщу лет как помер, – решила щегольнуть знанием истории Стрелка. – Значит, выходит, что Маньяк уже старый пень? Что-то в это не верится.